Анатолий Марченко – Звездочеты (страница 65)
«Нет, нет, я все равно поцелую ее, я не могу уехать, не поцеловав Катьку», — упрямо пронеслось в голове у Петра, и он, собрав все силы, протаранил толпившихся в тамбуре пассажиров и снова выскочил на платформу.
Они обнялись — крепко и горячо, и Петр как сумасшедший стал целовать Катю — в губы, в глаза, в щеки… Она не вырывалась. Вот так же ошалело и страстно целовал он ее после свадьбы.
Загудел паровоз, а Петр все еще целовал Катю, и она никак не могла сама поцеловать его и боялась посмотреть ему в глаза.
И когда уже Петр был на подножке, когда тронулся поезд, она вдруг крикнула:
— Возьми меня! Возьми с собой!
Поезд набирал скорость, а Катя, продолжая выкрикивать одни и те же слова, стояла на месте недвижимая, словно боялась сделать хотя бы один шаг.
Так Петр и запомнил ее — окаменевшую, молящую взять с собой, и самым странным было то, что Катя, говорившая с ним на вокзале, казалось бы, обо всем, кроме того, что выкрикивала в тот момент, когда поезд начал отходить от перрона, припасла эту мольбу на самый конец прощания, когда уже все равно ничего нельзя было изменить…
Петр, стиснув зубы, стоял в тамбуре до тех пор, пока поезд не понесся мимо осиротевших дачных платформ. Потом протиснулся к своему месту в вагоне.
Оно оказалось занятым. Съежившись, в углу, возле самою окна, сидела девушка. Она была худенькая, со старательно заплетенными, еще какими-то детскими косичками и с тем исполненным решимости взглядом больших красивых глаз, какой обычно присущ девушкам, вынужденным из-за жизненных обстоятельств рассчитывать только на то, что смогут защитить сами себя, а если потребуется, то и дать отпор. Однако, несмотря на решимость, она с откровенной опаской, боясь, что ее взгляд перехватят, посматривала на всех, кто шел по проходу, видимо предчувствуя, что кто-то из пассажиров сгонит ее с незаконно занятого места.
Их взгляды все-таки встретились, и Петр подивился той стойкости, с которой она не мигая смотрела на него и не пыталась отвернуться. Она сразу же поняла, что заняла место, принадлежащее именно этому человеку.
Петр не спешил говорить ей об этом. Он стоял, опершись руками о верхнюю полку, и думал о том, что, если бы перед ним был парень, он сразу же велел бы ему убираться отсюда.
— Извините, — вскочила на ноги девушка, стукнувшись головой о кронштейн.
— Нет, нет, пожалуйста, сидите. — Внезапная жалость к этой худенькой девушке, так неловко вскочившей и, видимо, больно ударившей голову, пробудилась в нем — Сидите, соседи потеснятся, и мы все прекрасно уместимся.
Соседи — пожилой добродушный майор, совсем еще молоденький, застенчивый лейтенант и хмурый мужчина в штатском, — наблюдавшие за этой сценой, потеснились, и Петр уселся на краешек полки. Над ними, на верхних полках, уже заняли «оборону» те, кто, видимо, в числе первых ворвался в вагон при посадке.
— А на ночь — ко мне, места хватит, — придурковато хихикнул парень, свесив с полки кудрявую голову.
— Еще одно такое слово, и самому негде будет ночевать, — пригрозил ему майор. Добродушную улыбку с его лица как ветром сдуло.
— Шуток не понимаете, — обиженно пробасит парень. — Я, может, ей свою полку уступить желаю.
— А желаешь, так уступай, — поймал его на слове майор.
Парень убрал ноги и будто проглотил язык.
Девушка не без колебания вернулась и села на прежнее место. Петр примостился рядом с ней. Все примолкли, как бы ожидая, кто заговорит первый. Петр досадовал на себя — он только что попрощался с Катей, она, наверное, все еще стоит на платформе, а его мысли уже устремились к этой совсем незнакомой девушке. Петр снова отчетливо услышал диковатый крик Кати: «Возьми меня!» — и он притих, вновь оглушенный этим криком…
«Вот не прогнал ее, эту девочку, и хорошо, все, и теперь нет мне до нее никакого дела», — успокоенно подумал Петр, прикрыв глаза, будто его одолевала дрема.
Девушка тоже сидела тихо, боясь пошевелиться, и неотрывно смотрела в окно.
— Чудно́, — нарушил тягостное молчание добродушный майор, и глаза его по-молодецки озорно сверкнули. — Считай, вся Россия с насиженных гнезд поднялась. Все едут! Ну, мы, строевики, — дело понятное — кто на фронт, кто с фронта, но вот такие девчата, как ты, — он ткнул коротким узловатым пальцем в сторону девушки, и она отпрянула от окна, — ты-то куда? Выходит, в пасть огненную, к черту на рога?
Девушка стиснула губы так, будто майор готовился силой разжать их и заставить ее говорить.
— Подозрительная она, — снова высунулся с верхней полки парень. — Проверить ее не мешает, время военное…
— Я вот тебя самого сейчас проверю, — накинулся на парня майор.
И девушка, вдруг почувствовав в майоре своего защитника и стремясь хоть как-то добром отплатить ему за это, тихо призналась:
— Я на заставу еду… К мужу…
— Шизофреничка! — фыркнул парень.
— Погоди, погоди, дочка, — мягко, доброжелательно заговорил майор. — Нам твоя исповедь ни к чему. Только и фантазировать негоже. Ты газеты читаешь, радио слушаешь? Где та застава? И когда ты успела замуж выскочить, дите еще, форменное дите…
— А вот и успела, — с вызовом ответила девушка.
— Ну, положим, успела, — примирительно сказал майор. — Это дело сугубо личное. И может, лучше, что успела. Моей вот Надежде двадцать четыре, все перебирала и доперебиралась — парень, с которым дружила, под Смоленском погиб. А теперь попробуй найди жениха — война, она многим женихам пулю отлила… — Он замолк, потом продолжил: — Что же касаемо заставы, то где ж ты ее разыщешь? Первый снаряд и первую бомбу Гитлер для советской заставы припас… А только расколошматим мы ему башку, помяните мое слово! — неожиданно зло, с надрывом воскликнул он. — Я вот второй раз на фронт возвращаюсь. В июне ранение получил под Ельней, — думал, каюк, ан нет, воскрес. Из госпиталя до срока рванул. Это чтоб без моего личного участия Гитлера прикокошили — не допущу…
— Прикокошишь его, — угрюмо перебил парень с верхней полки. — Город за городом сдаем…
— А Наполеон? — вскинулся майор. — Я много про Наполеона читал, — доверительно сообщил он. — Что и говорить, личность небывалая. Пуля и то не брала. А как на Россию попер — фортуна-то к нему, извините, задницей и повернулась. И что характерно, — оживился он, готовясь сообщить нечто исключительно интересное, — слыхали, как он приказы подписывал? Я самолично в одной старинной книге видел. После Аустерлица — там он был на коне — буковки вверх как шальные скачут. А после Бородино? Клякса стоит, как у первоклашки, — разъярен был Бонапарт, аки тигр. Потом приказ: отступать из Москвы. Тут уж буковки словно по стакану спирта хватили. А после Ватерлоо — там уж и не подпись вовсе, а так, крючочек сиротливый обозначен. Я уж про остров Святой Елены не информирую — там подпись в пропасть летит! А к чему я это толкую? Да к тому, что и у Адольфа такая же история с подписью произойдет, помяните мое слово!
Петр с интересом слушал майора. Ему хотелось, чтобы он говорил и говорил — так легче было на душе, отвлекало от тягостных дум.
— Он кто же, твой муж? — не сумев подавить любопытства, вдруг повернулся к девушке Петр. — Если не секрет, конечно.
— Какой же это секрет, — охотно отозвалась она. — Начальник заставы.
— Эх хватила! — едва не захлебнулся смехом парень. — Да что вы ее слушаете, она же все брешет!
— Ничего я не брешу, — беззлобно сказала девушка. — И никогда в жизни еще не брехала.
— И что же он, муж-то твой, живой? — серьезно и участливо спросил майор.
— Не знаю, — едва слышно ответила она. — Потому и еду, чтобы узнать. Он мне вызов послал, телеграммой, штамп стоит «20 июня», ну, значит, чтоб я к нему ехала…
— А ты что же? — взволнованно спросил майор. — Сейчас ведь июль.
— Июль, — смущенно подтвердила она. — Так мне телеграмму неделю назад вручили, затерялась она. А как вручили, я тут же и поехала. Не может быть, чтобы я его не нашла, чует мое сердце — живой он…
— Откуда ты? — решил уточнить Петр.
— Из Приволжска я.
— И свадьбу сыграли?
Девушка сникла и ответила не сразу.
— Не было еще свадьбы, — виновато произнесла она.
— Видали?! — восторженно заорал парень. — Говорил я, что брешет!
— Меня война у самой границы застала, — сказал майор, не обращая внимания на парня. — Как его, мужа-то, фамилия? Может, и слыхал где.
— Легостаев, — ответила девушка. — А зовут Семеном.
— Нет, не слыхал, — с досадой произнес майор.
Петр, волнуясь, заерзал на полке.
— Погодите, что-то уж очень знакомая фамилия. В Москве художник такой есть — Легостаев.
— Правильно, — спокойно подтвердила девушка. — Художник. А у него сын — Семен.
— Артистка она, — снова проворчал парень. — Неужто не видите? Развесили уши…
— Ну, хорошо, — как бы подводя итог, сказал майор. — Все это, можно сказать, история. А нам вперед надобно смотреть. Вот, дочка, доедем до конечного пункта, где он, пока никто не ведает. А там фронт, там уже в куклы играть недосуг. И куда же ты? Что делать-то будешь?
— Искать буду, — коротко, упрямо сказала она. — Семена искать буду. Медсестрой пойду, я на ГСО сдавала…
— Да-а-а, — протянул майор, — была бы моя Надежда такой, как ты…
Он надолго умолк, видимо ушел в воспоминания.
Быстро темнело. Девушка оперлась локтями о вагонный столик, да так, кажется, и уснула. Майор привалился к стенке широкой мощной спиной. С нахальным посвистом захрапел парень на верхней полке. Молоденький лейтенант, жадно вслушивавшийся в каждое слово, но так и промолчавший на протяжении всего разговора, сладко посапывал, окрестив тонкие, совсем еще детские руки.