Анатолий Марченко – Малиновский. Солдат Отчизны (страница 73)
День рождения Родиона Яковлевича Малиновского был 23 ноября. После занятий в университете Наташа приехала к отцу в больницу. Тихо, неслышно вошла в палату. Окно было закрыто шторой. Несмотря на то что осенний день уже набирал силу и сквозь тучи даже проглянуло, хотя и несмело, солнце, в палате было полутемно. И всё же Наташа сразу увидела, что отец лежит в кровати с закрытыми глазами. «Спит», — подумала она и осторожно опустилась в кресло. Матери в палате не было, она, как сказала сестра, в это время была на беседе у врача.
Наташа терпеливо ждала, пока отец проснётся. Родион Яковлевич же, словно почувствовав её присутствие в палате, внезапно очнулся от дремоты, открыл глаза и приподнялся на локте.
— Наташенька! — Он был радостно взволнован появлением дочери. — Здравствуй! А я тут немного вздремнул.
— Папа, здравствуй, с днём рождения тебя! — Наташа слегка прильнула к его груди, сразу почувствовав, как он исхудал и ослабел, и поцеловала в щёку. — Одного желаю тебе, если бы только знал, как я этого желаю — победить болезнь, поскорее встать на ноги и вернуться домой! Ну как ты?
— Спасибо, доченька. Да как? Всё нормально, терпимо. Вот рад, что ты пришла. Будто солнышко в окне. А что это у тебя в руке?
Наташа, заставив себя улыбнуться, раскрыла ладонь — там лежал маленький плюшевый львёнок.
— Ну-ка, ну-ка, дай поддержать, — Родион Яковлевич потянулся к игрушке. — Какой забавный. Малыш, а уже лев!
— Пусть он будет твоим талисманом. — Наташа обрадовалась, что отцу понравился её подарок. — Ты же знаешь, львы — сильные.
— Да, львы сильные, — эти слова эхом прозвучали в его устах.
Он затих, собираясь с силами и неотрывно глядя на дочь, любуясь ею.
— Ну, расскажи, как твои дела в университете?
— Хорошо. Вот принесла тебе первую свою статью. Опубликовали.
— Статью? — заинтересовался отец. — Это о Лорке? Оставишь?
— Конечно, для того и принесла. А врачи разрешают тебе читать?
— Да кто они такие, чтобы мною командовать? — шутливо произнёс Родион Яковлевич.
— А хочешь, я тебе вслух прочитаю?
— Слушаю внимательно.
Наташа начала негромко читать. Он слушал, буквально впитывая каждое слово. Ведь это написала его дочь!
Родиону Яковлевичу пришлось по душе то, что она написала о Лорке, понравились глубина и оригинальность суждений, как бы бросавших вызов штампам и ходульным истинам. Едва Наташа умолкла, он взял «Неделю», ручку и подставку и что-то написал в верхнем углу публикации. Наташа увидела несколько слов, написанных по-испански: «Смотри, Пассионария, о ком пишет моя дочка». Ниже стояла подпись: «Коронель Малино».
— Отправим Долорес[14]. — Родион Яковлевич откинулся на подушку.
Наташа почувствовала, что отец устал.
— Ты отдохни, папа, — сказала она. — А я посижу тут тихонько, рядышком с тобой. Помнишь, как ты сидел у моей постели год назад?
Родион Яковлевич улыбкой дал понять, что помнит. Он закрыл глаза, и в памяти всплыла больница, и та палата, в которой лежала тяжело заболевшая Наташа, и та страшная ночь, которую он провёл в страхе и волнении. И как было не испытывать этой непереносимой тревоги, если врачи на все вопросы о возможном исходе болезни его дочери отводили глаза и отвечали уклончиво: «Если сердце выдержит...» Он решил сидеть около неё всю ночь. Он свято уверовал в то, что если будет здесь, рядом с дочерью, будет видеть её, слышать её дыхание и стук сердца, то именно это, а вовсе не усилия врачей и не какие-то мудрёные лекарства, спасёт её. Только его сострадание и мольбы будут способны свершить это чудо. Иначе зачем же он жил на свете, зачем воевал, зачем встретил на фронте свою Раечку, зачем делал всё то, что делал, повинуясь судьбе?
Он так ушёл в воспоминания, что не заметил, как в палату вошла Раиса Яковлевна. Наташа сразу уловила её настроение: глаза матери были печальны. Но едва Родион Яковлевич открыл глаза, на лице её засветилась улыбка:
— Как хорошо, Родичка, что сегодня мы все опять вместе! Знаешь, врач мне сказал, что есть признаки улучшения.
— Не надо, Раечка, говорить глупости.
21
В короткие минуты забытья Родиону Яковлевичу снился не фронт и не кровавые битвы, — ему неизменно представлялись бескрайние русские леса. Они гнулись под ветром или стояли неподвижно, как бы олицетворяя собой вечную жизнь. И это были счастливые сны, хотя он с трагической ясностью понимал, что теперь уже никогда не сможет очутиться в этих до слёз родных лесах, понимал, что наступает последний час его жизненного пути, ведущий в неразгаданную и бездонную космическую высь...
И вот однажды приснился ему странный и пугающий сон. Будто перед ним расстилается бескрайний русский лес. Он идёт по этому лесу в простой одежде — рубаха, картуз на голове, штаны заправлены в яловые сапоги. Идёт довольный, счастливый, упиваясь чувством свободы. Вдруг видит — посреди поляны стоит огромный дуб. И кто-то невидимый тихо шепчет:
«Товарищ маршал! Вас к аппарату ВЧ!»
Он подходит к дубу, на котором висит телефон, берёт трубку и слышит голос Сталина:
«Здравствуйте, товарищ Малиновский! Тут мне товарищ Берия доложил, что вы, оказывается, мечтаете об отставке и к тому же решили избрать профессию лесника. Вы можете подтвердить или опровергнуть сообщение товарища Берии?»
«Могу подтвердить, товарищ Сталин. Я уже в отставке и работаю лесником».
«Мы не можем одобрить вашего поведения, товарищ Малиновский, — голос Сталина зазвучал жёстко и даже угрожающе. — Политбюро не принимало решения о вашей отставке. О какой отставке может идти речь? Пока в мире существуют две противоположные, более того, враждебные друг другу системы — система социализма и система капитализма, — существует и угроза войн, от локальных до мировых. В таких условиях полководцы не имеют права уходить в отставку. Нас не может не удивлять и тот противоречащий здравому смыслу факт, что полководец, я бы сказал, крупный полководец нашего времени, каким является товарищ Малиновский, избирает себе странную профессию лесника».
«Товарищ Сталин, профессия лесника имеет то преимущество перед профессией полководца, что лесник созидает, а полководец разрушает».
«Нельзя с вами согласиться, товарищ Малиновский. Деятельность полководца в конечном счёте также направлена в русло созидания. Борясь со злом, побеждая врага, полководец приносит людям желанный мир, необходимый для созидания. Посоветовавшись на Политбюро, мы приняли решение возвратить вас на военную службу. Все мысли о возможной отставке, товарищ Малиновский, должны быть решительно исключены, ибо такого рода мысли не имеют ничего общего с задачами защиты социалистического Отечества».
Сталин на мгновение умолк. И вдруг раздались громко и отчётливо следующие слова:
«Товарищ Малиновский, Ставка Верховного Главнокомандования приказывает вашему фронту немедленно перейти в генеральное наступление...»
Страшный грохот заглушил голос Сталина: загремели открывшие огонь орудия; с чудовищным рёвом понеслись над лесом истребители, штурмовики, бомбардировщики; валя деревья, поползли танки; на ходу застрочили автоматы и пулемёты. Вздыбилась и запылала земля. Ярким пламенем вспыхнул лес.
И тут Малиновский почувствовал, что на нём уже нет одежды лесника, а напрягшееся тело плотно облегает знакомый маршальский мундир. В тот же миг будто из десятков репродукторов, громыхнул беспощадный голос:
«Отставки тебе не будет! Не будет! Никогда!..»
Родион Яковлевич усилием воли стряхнул с себя страшный сон, но окончательного пробуждения не было. Внезапно в его голове откуда-то исподволь, из неведомой глубины сознания появились строки из «Войны и мира», не раз читанной и перечитанной. Андрей Болконский думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, значения которой никто не мог понять, и о ещё большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих...
И, поняв, что совсем скоро придёт его последний час, Родион Яковлевич Малиновский мысленно заговорил, прощаясь со всеми: с ветеранами, выполнявшими команды своего полководца на полях сражений, с молодыми воинами, только что вставшими в воинский строй, с родными, близкими и знакомыми, со всеми теми, с кем сводила его долгая жизнь:
«Дорогие, родные мои люди! Я ухожу от вас, но не прощаюсь с вами. Всмотритесь в звёздное небо, высокое небо, что простирается над вашими головами. Там, среди мириадов звёзд, горит и моя маленькая звёздочка. Под ней я родился, вырос и возмужал, стал солдатом Отчизны, жил вместе с вами в суровое и яростное время, защищал, как и вы, Родину-Мать. И пока моя звезда горит, я продолжаю жить. Я остаюсь вместе с вами, а вы будете вместе со мной. Всегда... Помните, один великий пророк сказал: «Бытие только тогда и есть... только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие»?
ПРИЛОЖЕНИЕ
ДОКУМЕНТЫ И ВОСПОМИНАНИЯ СОВРЕМЕННИКОВ[15]
Из автобиографии Р.Я. Малиновского:
Родился в Одессе 23 ноября нового стиля в 1898 г. Моя мать, Варвара Николаевна Малиновская, родила меня в девушках; в метрической записи помечено «незаконнорождённый». Отца своего не знаю. С весны 1911 г. началась моя самостоятельная трудовая жизнь. Я стал работать батраком на фольварке Шендерово у помещика Ярошинского.
В 1914 г. со станции Одесса-Товарная на войну отправлялись воинские эшелоны. Я залез в вагон, спрятался, и солдаты обнаружили меня только на пути на фронт. Так я стал рядовым пулемётной команды 256 пехотного Елизаветрадского полка. Воевал в Восточной Пруссии и Польше. Был награждён Георгиевским крестом IV степени и стал ефрейтором. В октябре 1915 г. был ранен под Сморгонью. После излечения попал во 2 Особый пехотный полк, вошедший в состав Русского Экспедиционного корпуса во Франции, куда был отправлен в феврале 1916 г. В апреле 1917 г. был ранен. До ноября 1918 г. я дрался с немцами на французском фронте и был трижды награждён французским военным крестом — Круа де Гер с мечами. В августе 1919 г. мне удалось с небольшой группой солдат выехать в Россию. В октябре нас высадили во Владивостоке, где хозяйничали японцы. В ноябре мне и троим товарищам удалось перейти линию фронта между Омском и Петропавловском, и 10 ноября мы вступили в пулемётную команду Тверского полка 27 дивизии. Так началась моя служба в Красной Армии.