Анатолий Махавкин – Аннабэль (страница 2)

— К ней — нет, — Бернадет вздыхает. — А вот ему — сполна. Все слышали, как он кричал перед смертью и молил о спасении.

— Только матери от этого уже было ничуть не легче. — я качаю головой. — Прости, что я так.

— Ничего, я тебя понимаю. В трудные времена сложно избежать чёрных мыслей.

Бернадет старше меня всего на год, а иногда кажется — на все десять, а то и двадцать. Если в этом повинна её нелегкая жизнь, то чувствую, что скоро я стану такой же мудрой, как подруга. Матильда так и говорит: в непослушных собак ум вбивают плетью. И непослушной собакой она называет именно меня. А по поводу плетей — здесь нет ни капли преувеличения, что могут подтвердить шрамы на спине и попе. Как же тогда веселились эти уродки Жанна и Анна, как же они просили тоже ударить, хоть разок.

— Пройдёмся, — говорю я и указываю рукой направление. — Хотя бы до сторожки.

Так мы называем заброшенный домик, в котором, как рассказывал папа, когда-то жил старый охотник Клаус. Он прибыл в наши места откуда-то с запада и его странный говор никто толком не понимал. Человек он был нелюдимый и приходил в Веренар и Мелан лишь для того, чтобы продать волчьи и лисьи шкуры. С папой он общался и даже рассказал ему пару странных историй из своей жизни. Папа обещал пересказать их мне, но так и не успел. А Клаус умер три года назад, и с тех пор его избушка всё больше приходила в негодность. А теперь в ней так и вовсе провалилась крыша. Но я всё равно люблю в неё заглядывать и сидя на старом сундуке смотреть на звёзды, сияющие в дыре над головой.

— Говорят, что в сторожке видели призрак старого Клауса, — говорит Бернадет. — Отис рассказывал, что видел бледный светящийся силуэт у входа.

— Дурак твой Отис, — говорю я и переступаю через дерево, лежащее в высокой траве. — Осторожнее. Дурак и трус. Помнишь, как он рассказывал, что ночью к нему пришёл призрак женщины и пытался выкрасть его душу? И если бы он не прочитал молитву, то ему пришёл бы конец. А потом лесорубы рассказали, что он выпил всю наливку и ничего им не оставил. Поэтому его и мучил призрак.

— Может быть, — Бернадет не спорит. — Да я в общем-то и не боюсь привидений. Честно, Анни, я даже просила, чтобы дух мамы явился ко мне и очень жаль, что этого так и не произошло.

Мы добрались до мостика. Да, давно я тут не была. Одно из деревьев упало и лежит, до половины скрывшись в воде. Занс весело булькая, толкает волнами коричневый ствол и тот шевелится, будто живой. Папа рассказывал, что слышал про вот таких огромных змей, которые могут сожрать человека целиком. В ночной темноте дерево кажется именно такой вот большущей змеёй. Но страха во мне нет. За последние месяцы я поняла, что в жизни бояться стоит только одного.

Человека.

Верёвки тоже нет, поэтому на другую сторону приходится идти, расставив руки в разные стороны и внимательно глядя под ноги. Босые подошвы скользят на мокрой древесине, и пару раз я едва не падаю в реку. Глубина тут небольшая, просто не хочется купаться в ледяной воде.

За спиной тихо вскрикивает Бернадет и быстро обернувшись, вижу, что одна нога подруги уже соскользнула с дерева. Протягиваю руку и хватаю Бернадет за запястье. Успеваю в самый последний момент и несколько мгновений кажется, что вот-вот мы обе улетим в журчащий поток. Потом резко дёргаю на себя, и мы обе падаем на землю. Омюс слетает с головы Бернадет и её рыжее золото переливается в свете ночного светила.

— У тебя красивые волосы, — я смеюсь, и подруга вторит мне. — Только убери их с моего лица, пожалуйста!

Расскажи кому, что две молодые девушки спокойно гуляют по ночному лесу, в котором водятся опасные звери и не менее опасные разбойники — никто не поверит. Скажут, что мы сошли с ума. Но здесь мне куда спокойнее, чем в стенах родного дома. И тут нет настолько опасных зверюг, как те что бродят там.

Вот и заброшенный домик Клауса. Бернадет смотрит на него с некоторой опаской, возможно, действительно ожидает появления призрака. Однако, всё тихо и спокойно, только поскрипывает полуоткрытая дверь, да тихо ухает какая-то ночная птаха.

Я захожу внутрь и осматриваюсь: тут ничего не изменилось. Разве что ещё больше стала, а прореха в крыше, да ветер накидал на пол сухих листьев, отчего тёмные доски спрятались под хрустящим ковром. Шагаю по листве, касаясь пальцем стены. Вот и гвоздь, на который Клаус вешал своё ружьё. Гвоздь шатается и, наверное, скоро выпадет.

Бернадет оглядывается по сторонам и подходит к камину. Пока я занимаю своё обычное место на дряхлом сундуке, подруга что-то внимательно изучает в очаге. Щупает руками и наклоняет голову то в одну, то в другую сторону.

— Что там? — спрашиваю я.

— Похоже, что тут был тайник, — бормочет Бернадет. — Или до сих пор есть. Вот только… Ага, есть!

Что-то щёлкает, и правый угол камина проворачивается, открывая тёмный проём. Подруга запускает туда руку и вытаскивает наружу что-то, завёрнутое в грязную тряпку.

— Как ты так можешь? — удивляюсь я, покуда Бернадет идёт ко мне, на ходу раскрывая находку. — Я сто раз тут была, и мне даже в голову не приходило искать здесь какие-то секреты. Да я и не думала, что у старика были какие-то тайны. Что там?

— Похоже на дневник, — подруга садится рядом, и старый сундук негодующе кряхтит под нами. — Только я же читать не умею. На, посмотри.

Я умею читать, но легче от этого не становится: языка, которым написан дневник, я не знаю. Придётся открытие этой тайны отложить на потом. Наверное, стоит показать книжицу Жаку — нашему конюшему. Папа говорил, что Жак много где бывал и знает несколько иностранных языков.

Поэтому мы просто сидим на сундуке, смотрим на звёзды и болтаем ни о чём. Бернадет рассказывает, что в старом замке закончился ремонт, и Оливье по секрету ей поведал, что скоро король вернётся в родные пенаты. Отец несколько раз возил меня в новый замок, но это было так давно, что я уже и не помню, как выглядел Его Величество. Вряд ли теперь мне удастся попасть в гости к королю. Может быть, посмотреть из-за ограды.

— Смотри, — внезапно говорит Бернадет и показывает пальцем на окно.

Среди тёмных деревьев точно плывёт светящийся силуэт. Останавливается и мне кажется, смотрит в нашу сторону. Потом пропадает, и я вновь вижу лишь ночной лес.

— Видела? — спрашивает Бернадет. — А ты говорила!

— Да, но, — я качаю головой. — Это же была женщина, совершенно ясно — женщина.

Бернадет пожимает плечами, а после зевает и спрашивает: не пора ли возвращаться? Возвращаться не хочется, но время действительно позднее, а вставать — ни свет, ни заря. Поэтому я неохотно соглашаюсь, и мы покидаем домик старого Клауса.

2

Очень трудно мыть пол в огромном двухэтажном доме. Почему мне раньше казалось, будто родное жилище — не такое уж и большое? Ты входишь в дверь и оказываешься в круглом зале, откуда можно попасть на кухню, если повернуть налево, или в гостиный холл, если направо.

Прямо находится большой камин, около которого стоит воистину огромное кресло, где я так любила сидеть по вечерам, когда была совсем маленькой. На стенах висят картины, которые я прежде рассматривала, размышляя, куда бежит табун белогривых коней или поймал ли рыбу человек, стоящий по колено в лесной реке, так похожей на наш Занс.

Из гостиного холла по винтовой лестнице ты попадёшь на второй этаж, прямиков в длиннющий коридор, плохо освещённый и страшный для маленькой Аннабель, которой я была уже так давно. Мне тогда казалось, что все чудовища мира слетаются в этот тёмный проход, чтобы схватить меня и унести во мрак.

Коридор заканчивается спальными комнатами: большой и маленькой. В большой прежде спали отец и мама. Это было так давно, ещё до моего рождения. После комнату занимал один папа. Ну а маленькая спальня… Да, раньше она была моей. А теперь я нахожусь в ней лишь тогда, когда занимаюсь уборкой.

И всё равно наш домик казался мне крохотным уютным местом, где можно укрыться от всех жизненных невзгод.

Больше так не кажется.

И постройка вновь стала исполинской точно так же, как в светлые времена детства. Потому что очень много времени нужно, чтобы вымыть все полы в каждой комнате. Это очень трудно.

И ещё труднее, когда тебя держат за волосы и то и дело дёргают за них.

— Ты — страшная лентяйка, — шипит Матильда и наматывает мои волосы на кулак. — Хочешь, чтобы мне было стыдно перед гостями, когда они захотят посетить мой дом? Хочешь, чтобы они сказали, будто мы живём, подобно грязным свиньям, да? Тебе ведь плевать на мои унижения, так, мерзкое отродье?

Гости, ха! Да кому нужна эта страшная жирная, да ещё и жутко скупая склочница? Она умудрилась перессориться со всеми знакомыми папы, которые прежде посещали наш дом. И с бывшим военным Клодом, который так смешно топорщил длинные усы, когда они с папой пили вино и вспоминали старые времена. И с Валери, которая приносила нам пироги и определённо имела некие виды на папу. Уж лучше бы он выбрал её, чем эту мерзкую гадину, будь она проклята!

Зато Матильда так любит рассуждать вечером у камина, что они непременно выберутся из этой глуши в центр, возможно, даже в столицу и уж там покажут себя во всей красе.

Ага в такой вот красе: когда меня дёргают за волосы и шипят ругательства, больше подобающие какому-нибудь клошару. Интересно, папа хоть знал, что мачеха вообще употребляет подобные слова и выражения? Думаю, нет. В который раз поражаюсь, как папа мог выбрать эту женщину, если к подобному исчадию ада подходит подобное название.