Анатолий Леонов – Великий магистерий Артура Ди. Тень Голема (страница 1)
Анатолий Леонов
Великий магистерий Артура Ди. Тень Голема)
ОТЕ́Ц ФЕО́НА
Кни́га четвё́ртая
«Вели́кий магисте́рий Арту́ра Ди»
Часть пе́рвая
«Война́»
Глава́ пе́рвая.
(За четы́ре го́да до собы́тий, произоше́дших в предыду́щей кни́ге)
В само́м нача́ле ма́я, в пе́рвый понеде́льник по оконча́нии дня святы́х жён-мироно́сиц, над Замоскворе́чьем с утра́ висе́ла огро́мная свинцо́вая ту́ча. Бли́же к полудню непоме́рно разбу́хшая, сло́вно бурдю́к, перепо́лненный водо́й, она́ уже́ накрыва́ла собо́й Кремль с Китай го́родом и полови́ну Бе́лого го́рода в сто́рону Трубы́, Тверско́й и Кисло́вки. Едва́ не вспа́рывая себя́ о крест колоко́льни Ива́на Вели́кого, ту́ча грози́лась порва́ться и зали́ть зе́млю пото́ками оби́льного весе́ннего про́ливня, раз в два го́да обяза́тельно превраща́вшего Моско́вские у́лицы и переу́лки в полново́дные ре́ки, по кото́рым ко всему́ привы́чные горожа́не передвига́лись исключи́тельно на ло́дках и плота́х, сколо́ченных из разорённого ты́на.
Каза́лось, очередно́й пору́хи го́роду не избежа́ть, но к нача́лу четвёртой стра́жи, так и не расстара́вшись ни ка́плей дождя́, се́рая мгла рассе́ялась под мо́щным напо́ром ве́тра, поры́висто вы́светлившего небосво́д до состоя́ния го́рней лазу́ри. Бо́льшая часть горожа́н, насторо́женно ожида́вших урага́на, облегчённо вы́дохнула и с лёгкой душо́й оста́вила в про́шлом свои́ несбы́вшиеся опасе́ния, ниско́лько не заду́мываясь о тех, кого́ мину́вшее нена́стье на коро́ткое вре́мя заста́вило испы́тывать куда́ бо́лее си́льные пережива́ния, уде́рживая их на то́нкой гра́ни ме́жду наде́ждой и отча́янием. Для них всё зако́нчилось сли́шком бы́стро. Чу́до не сверши́лось. Ча́яние уступи́ло ме́сто уны́нию.
На ста́ром пустыре́ ме́жду Боло́том и Царицыным лу́гом, окружённом дровяны́ми скла́дами и торго́выми ряда́ми, с одно́й стороны́ и ко́нской площа́дкой с ку́зницами с друго́й, стоя́ли три просмолённых столба́ пло́тно обло́женных вяза́нками сухи́х дров. Тут же у подо́ла ло́бного ме́ста стоя́ло два клёпаных сопца́ стя́нутых черёмуховыми обруча́ми. В них злове́ще поблёскивала чёрная, масляни́стая густá, горю́чая вода́, заблаговре́менно доста́вленная специа́льным обо́зом из далёкой Ухты́.
Любозна́тельный моско́вский люд из Черто́льских и Замоскворе́чных слобо́д и чёрных со́тен в нетерпе́нии толпи́лся вокру́г эшафо́та, ожида́я за́годя обе́щанное мра́чного зре́лище. Всем бы́ло любопы́тно! Что ни говори́, а не ча́сто на Руси́ сжига́ли престу́пников. Тако́е представле́ние сто́ило посмотре́ть со́бственными глаза́ми, что́бы пото́м не пожале́ть об упу́щенной возмо́жности.
После́дний раз, горе́л тако́й костёр в Москве́ семь лет наза́д, когда́ в сте́льку пья́ный по́льский пан Блинский ни с того́ ни с сего́ откры́л пальбу́ по ико́не Богоро́дицы «у Сре́тенских воро́т». Москвичи́ на распра́ву всегда́ бы́ли ско́ры. Отруби́ли они́ на пла́хе о́бе руки́ незада́чливого шля́хтича и приби́ли их к стене́ под о́бразом свято́й Мари́и, а самого́ оха́льника сожгли́ в пе́пел на пло́щади. Но то был папи́ст и враг соверши́вший преступле́ние, а э́то свои́, правосла́вные, чья вина́ была́ не поня́тна никому́ из собра́вшихся.
Впро́чем, сего́дня наро́ду на Боло́тной бы́ло куда́ ме́ньше ожида́емого. Очеви́дно, непого́да распуга́ла бо́льшую часть тех, кто собира́лся поглазе́ть на ре́дкое зре́лище. К моме́нту ка́зни на пло́щади оста́лись то́лько са́мые сто́йкие празднолю́бцы и баклу́шники, терпе́ния и свобо́дного вре́мени у кото́рых всегда́ бы́ло с избы́тком.
Треску́че и зы́чно громыхну́ли полковы́е бараба́ны, толпа́ вздро́гнула и замерла́. Из распа́хнутых на́стежь воро́т дровяно́го скла́да купца́ гости́ной со́тни Алма́за Ивано́ва два стрельца́ в светло-се́рых кафта́нах с мали́новым подбо́ем полка́ стреле́цкого головы́ Ерофе́я По́лтева вы́вели трои́х приговорённых, свя́занных одно́й верёвкой. Несча́стные бы́ли в гря́зном испо́днем и си́льно изби́ты. Дво́е пе́рвых шли мо́лча, ша́ркая босы́ми нога́ми по сухо́й земле́, вдрызг разби́той колёсами тяжелогруженых теле́г. Они́ шли, не гля́дя по сторона́м. Оди́н был погружён в себя́, второ́й безу́мен. Тре́тий, са́мый молодо́й и тщеду́шный с огро́мным багро́во-си́зым кровоподтёком под ле́вым гла́зом, наоборо́т, затра́вленно озира́ясь, заи́скивающим взгля́дом поби́того пса иска́л глаза́ми до́брые, сострада́тельные ли́ца.
– Мужики́, не на́до бы… а? – трево́жно лепета́л он, с трудо́м шевеля́ разби́тыми губа́ми, – Грешно́ ведь! Нет за на́ми вины́. Мы то́лько кни́ги церко́вные перепи́сывали да ста́рые оши́бки справля́ли. Почто́ огнём казни́те, благове́рные? Не по-людски́! Помилосе́рдствуйте… а?
Ше́дший сле́дом за осуждёнными стреле́цкий со́тник Григо́рий Черемисинов бо́льно ткнул говори́вшего тяжёлой тро́стью ме́жду лопа́ток.
– Заткни́ пасть, вор! Еретика́м с людьми́ разгова́ривать не поло́жено.
Получи́в си́льный уда́р па́лкой по спине́, несча́стный ещё бо́льше ссуту́лился, вобра́в го́лову в пле́чи и взгляну́л на собра́вшихся вокру́г ло́бного ме́ста с невырази́мой тоско́й и укори́зной. Ви́дя э́тот взгляд, лю́ди в толпе́ смущённо пока́шливали в кула́к и отводи́ли взгля́ды в сто́рону. Сердобо́льные же́нщины сокрушённо пока́чивали голова́ми. Мужики́, доса́дливо хму́рясь, чеса́ли заты́лки, сомнева́ясь в заслу́женности столь суро́вого наказа́ния для безоби́дных спра́вщиков. Отсу́тствие справедли́вости на Руси́ всегда́ осознава́лось людьми́ мно́го остре́е, чем обще́ственное нера́венство. Когда́ справедли́вым судьёй называ́лся не Бог, а не́кое кем-то сочинённое пра́во, просто́го челове́ка э́то не устра́ивало и побужда́ло сомнева́ться, е́сли не в само́м Зако́не, то в зако́нниках.
– Что же их серде́шных так и пожгут? – расте́рянно спроси́ла стоя́вшего ря́дом сосе́да Улья́нка, вдова́ тюре́много сто́рожа Гри́шки Пантеле́ева, име́вшая торго́вую ла́вку в Живоры́бном ряду́ у Замоскворе́цких воро́т.
Сосе́д, пе́вчий дьяк Благове́щенского собо́ра Ива́н Ищеин, потёр вла́жные ладо́ни и боязли́во огляну́лся по сторона́м.
– Оди́н Госпо́дь ве́дает, что бы́ло! – произнёс он загово́рщицким полушёпотом, – вро́де труди́лись перепи́счики с госуда́рева соизволе́ния, под руково́дством просвещённого архимандри́та Диони́сия, а получи́лась е́ресь!
– Как так?
– Да не зна́ю я! То́ли доба́вили, чего́ ли́шнего, то́ли наоборо́т вы́кинули что́-то ва́жное! За то и пострада́ли!
Улья́нка зацо́кала языко́м, удивлённо вы́пучив глаза́ на всезна́ющего пе́вчего.
– По зако́ну ра́зве за кни́жки костро́м кара́ть? Грех ведь!
Ива́н Ищеин неве́село ухмыльну́лся в жи́дкую бородёнку.
– В наро́де как говоря́т? Не будь зако́на, не ста́ло б и греха́!
– Не зна́ете, не говори́те! – влез в разгово́р пуза́тый как венге́рский хряк, гости́ной со́тни, овощно́го ря́да торго́вый челове́к Евста́фий Семёнов.
Он оки́нул прити́хших собесе́дников презри́тельным взгля́дом.
– Тре́тьего дня, оте́ц Ереме́й с Нико́лы Чудотво́рца на Кита́е, на про́поведи ска́зывал, что хоте́ли еретики́ ого́нь в госуда́рстве на́шем и́звести!
– Весь? – в у́жасе а́хнула Улья́нка.
– Зна́мо де́ло! – снисходи́тельно улыбну́лся Евста́фий, – А та́к-то оно́ заче́м?
– Та́к-то оно́, коне́чно! – охо́тно согласи́лась Улья́нка, кивну́в голово́й, и благоразу́мно замолча́ла, верну́в свой интере́с происходя́щему на ло́бном ме́сте.
Между те́м осуждённых кни́жников расторо́пные помо́щники палача́ уже́ привяза́ли к позо́рным столба́м про́чным воровски́м узло́м. Молодо́й подья́чий су́дного прика́за, держа́ в рука́х развёрнутый столбе́ц, гнуса́вым го́лосом зачи́тывал все прови́нности и окая́нства приговорённых еретико́в, нима́ло не забо́тясь тем обстоя́тельством, что его́ ти́хий го́лос едва́ ли был слы́шен да́льше пе́рвых рядо́в люде́й, собра́вшихся на Боло́тной.
Напряжённое предвкуше́ние жу́ткой развя́зки, каза́лось, вы́парило часть во́здуха над пло́щадью, сде́лав его́ густы́м и тягу́чим. Мно́гим ста́ло тяжело́ дыша́ть. Бы́ли и те, кто па́дали в о́бморок. Мла́дший из спра́вщиков уже́ не моли́л о поща́де. Он стоя́л про́чно привя́занный к столбу́ и закры́в глаза́ беззву́чно пла́кал. Слёзы текли́ по его́ щека́м и ка́пали на отворо́т рва́ной, перепа́чканной гря́зью соро́чки. Он бо́льше не наде́ялся. Наде́жда вме́сте с после́дними си́лами оста́вила его́ у столба́. Второ́й приговорённый, невысо́кий, кре́пкий мужчи́на лет сорока́, ви́димо тро́нувшийся рассу́дком ещё до дня ка́зни, оказа́лся счастли́вей свои́х това́рищей. Он всё вре́мя улыба́лся, с де́тским любопы́тством наблюда́я за приготовле́ниями палаче́й, и мурлы́кал под нос стари́нную колыбе́льную, заменя́я давно́ забы́тые слова́ обы́чным мыча́нием.
И то́лько тре́тий из несча́стных горемы́к, благообра́зный стари́к с то́нкими, почти́ иконопи́сными черта́ми лица́, в э́тот траги́ческий моме́нт свое́й жи́зни сохрани́л я́сность ума́ и твёрдость ду́ха. Когда́ пала́ч, прове́рив узлы́ верёвки, стя́гивающей те́ло, издева́тельски спроси́л:
– Не жмёт?
Он, не удосто́ив ехи́дного ка́та да́же взгля́дом презре́ния, бро́сил в толпу́ зы́чным, хорошо́ поста́вленным го́лосом:
– Правосла́вные! Ны́не, ста́ло быть, ухо́дим мы с бра́тьями к Све́ту! Моли́тесь за нас гре́шных, и́бо сме́ртью о́гненной поло́жено нам нача́ло покая́ния на́шего!
Стари́к поверну́л го́лову к свои́м прити́хшим това́рищам. Глаза́ его́ свети́лись како́й-то осо́бой, не поддаю́щейся описа́нию си́лой и уве́ренностью.