Анатолий Леонов – Тайный гость (страница 10)
Афонька, кивнув дружкам, перехватил свой бердыш двумя руками, точно выискивал место на теле монаха, куда было бы сподручней ударить обушком. Караульщики меж тем, поигрывая дубинками, зашли по бокам, весело перемигиваясь, точно все происходящее сильно их забавляло.
Отец Феона, оглядевшись, нехотя поднялся на ноги и устало покачал головой.
– Как же я не люблю это!
Перехватив предплечьем занесенный над ним бердыш, монах, развернувшись, заплел древком руки противника, и, схватив его за шею, резко толкнул по кругу вниз и вбок. Десятский, потеряв оружие, перевернулся в воздухе и, нелепо дрыгая ногами, рухнул оземь, сильно ударившись спиной. От удара у него перехватило дыхание. Все, что бедняга смог выдавить из себя в тот момент, был протяжный стон, полный боли и удивления.
Не останавливаясь на поверженном десятском, отец Феона следом свалил одного из караульщиков, ткнув древком в солнечное сплетение, а второго положил рядом простым шлепком ладони по лбу. Убедившись, что поле боя осталось за ним, монах отшвырнул бесполезный теперь бердыш, который, пролетев по дуге, воткнулся в землю между ног завывшего от страха решеточного.
– Григорий Федорович, прости Христа ради! Не признал!
Вразумление действием оказалось столь весомым, что Афонька мгновенно вспомнил имя знаменитого московского судьи и воеводы, в свое время наводившего трепет на весь воровской мир стольного города.
– Вот и славно, десятский.
Феона смерил Афоньку холодным, как сталь клинка, взглядом и скупо улыбнулся одними губами.
– Теперь иди. Глазунов-ротозеев в шею гони, – добавил он в спину десятскому, – путаются под ногами!
– Слушаюсь!
Афонька угодливо склонил голову и, растерянно озираясь, вышел со двора, плотно затворив за собой ворота. Во дворе остались только сам отец Феона, Захар Гвоздев с беспрерывно икающей от страха женой да четверо детишек, с дерзким любопытством подглядывавших за грозным монахом из-за приоткрытой двери подклета.
– Ну, Захар Гвоздев, рассказывай, как ты нечистого застрелил?
Скрестив руки на груди, Феона пытливо смотрел на отставного стрельца, словно одними глазами мог проникнуть в его душу.
– А чего рассказывать? – смутился Захар, потупив взор.
– Все рассказывай, что было! – улыбнулся монах и, взяв за локоть, помог стрельцу подняться на ноги.
Сообразив, что бить его сегодня, кажется, больше не будут, Захар осмелел, расправил плечи и решительно махнул рукой.
– Было! Ульянка, баба моя, аккурат после второй ночной стражи с вечери пришла, говорит, в курятнике кто-то озорует. А у меня, понимаешь, в прошлом годе хорек всю птицу за раз подушил! Ну, взял я свою пищаль, захожу в курятник, а там, Господи Иисусе! Черт! Сам маленький, черный, глаза горят, и петух мой под мышкой!
– Глаза, говоришь, горели?
– Горели! Адовым, синим огнем… Страшное дело!
– Странно! – хмыкнул под нос отец Феона. – Ладно, чего дальше было?
– Так, это… – почесал затылок Захар. – Бросился он на меня, я и пальнул со страха, не целясь, а он завыл, точно я ему яйца отстрелил, отлетел в кормушку с зерном, взбрыкнул ногами и затих.
Захар замолчал, обернулся назад и тревожно огляделся, ища глазами поддержку жены.
– Продолжай! – нетерпеливо скомандовал отец Феона, которому надоело вытягивать из стрельца каждое слово, имеющее непосредственное отношение к происшествию.
– Чего продолжать-то? – не выдержал Гвоздев. – Закрыл я дверь и убег, а когда вернулся с десятским, черта уже и след простыл! Знамо дело – нечистый!
– Это все?
– Все! Вот баба моя не даст соврать!
– Все, все… – с горячностью поддержала мужа Ульянка.
– Все? – строго переспросил монах, подозрительно прищурившись.
Не выдержав пристального взгляда отца Феоны, Захар смутился и отвел глаза в сторону.
– Захар! – воскликнула побледневшая вдруг Ульянка.
– Все? – грозно свел густые брови монах.
– Ну было, было… – сдался Захар, повинно склонив голову перед прозорливым монахом.
– Что было?
– Коробочка одна!
– Эх, Захар, Захар, – выдохнула расстроенная жена и, обреченно махнув рукой, ушла в дом, загнав туда же уже совсем осмелевших детей.
– Ульянка! – плаксиво заныл стрелец, проводив женщину унылым взглядом побитой собаки.
– Давай, Гвоздев, не тяни, – вернул его к действительности строгий голос отца Феоны, – говори, что за коробка?
– Маленькая, не больше четверти[46]. На подстилке лежала.
– Что в ней?
– Почем я знаю? Боязно было открывать. Она тоже светилась, как глаза у черта!
– Что же ты с ней сделал?
– Отнес на лопате да в пруд сбросил! Что я, межеумок, беду кликать?
Отец Феона не стал дослушивать откровения Гвоздева. Вместо этого он крепко схватил его за ворот старенькой однорядки и резким движением потащил за собой.
– Пошли!
– Куда? – заартачился отставной стрелец, всем телом пытаясь выкрутиться из крепкого захвата могучего монаха.
– Покажешь, куда бросил.
Гвоздев без всякой охоты отвел отца Феону на край своих маленьких владений, где у него имелась яма размерами две на три сажени, доверху заполненная водой.
– Здесь… Сюда бросил! – засопел Захар, мрачно указав пальцем на место в паре аршин от берега.
Феона посмотрел в указанную сторону и покачал головой. Едва началась вторая седмица октября, и снега на Москве толком не видели, но вода в пруду уже покрылась настоящим льдом, пока еще тонким и прозрачным, как слюда. Было довольно холодно, однако выбирать не приходилось. Феона плотнее запахнул на себе полы кожуха и с сочувствием взглянул на стрельца.
– Ну что? Сам бросал – сам и доставать будешь.
– Что? Нет… да ни за что! – замотал головой Захар, отступая от края водоема. – Грех это!
– А кто тебя просил доказательства уничтожать? – пожал плечами Феона и крепко схватил мужика за рукав однорядки. Давай объясню. Ты ведь не черта в курятнике подстрелил, а человека. Маленького, черного, но такого же, как я или ты. А хуже всего, что оказался он иноземцем! Догадываешься, Захар, чем тебе это грозит? Крал он у тебя петуха или нет, еще вопрос, а вот его труп в леднике съезжего двора на Сретенке – явь, от которой не сбежать!
– Чем же мне тогда поможет эта коробочка, – насупился Гвоздев, неуверенно переступая с ноги на ногу.
– Это поможет мне, а я помогу тебе! Так что лезь. Греха не бойся, грех я твой отмолю!
Захар после недолгих размышлений досадливо сплюнул под ноги и, скинув с себя нехитрую одежонку, остался в одном исподнем.
– Вот же ж! – произнес он негодующе и пробил голой пяткой тонкий лед пруда.
– Ы-уу-ааа-оо-о! – разнесся над окрестностями утробный рев озабоченного осенним гоном лося, и Гвоздев, отбросив последние сомнения, погрузился в воду с головой.
Нырял он долго, каждый раз громко матерясь, отфыркиваясь и отплевываясь, прежде чем решиться нырнуть снова. Феона в какой-то момент даже пожалел, что заставил мужика нырять в ледяную воду.
– Нашел! – радостно завопил Гвоздев, вприпрыжку скача по воде на берег. – Нашел я!
Вода стекала по нему ручьями, ноги, руки и лицо были мертвецки синими, но на губах играла счастливая улыбка. Захар протянул монаху плоскую черную коробку из тонкого металла с какой-то замысловатой гравировкой, похожей на один из алхимических пентаклей и надписью на неизвестном Феоне алфавите.
– Вот она, нашел я! – все время повторял отставной стрелец, стуча зубами и шмыгая носом.
– Оденься, – произнес Феона, взяв протянутую ему коробку, – не ровен час заболеешь. Вон жена тебе одежку несет.
Монах кивнул на Ульянку, со всех ног бегущую к ним. Плача и причитая, она укутала его в бараний кожух, нахлобучила на голову заячий треух и заставила одеть старые валенки, все это время бросая на жестокого монаха осуждающие взгляды.
– Ничего, я терпеливый! – щурился Захар. – Хочу узнать, за что я жизнь едва не положил!