Анатолий Леонов – Отец Феона. Святой Сатана (страница 3)

– Что предлагаешь? – вопросительно кивнул головой удивленный Салтыков.

– А предлагаю я при Аптекарском приказе организовать лекарскую школу и брать в ученье стрелецких детей, и иных всяких чинов, не из служилых людей, кои к воинской службе неприспособленные. Обучать в школе четыре года лекарскому, аптекарскому, костоправному и алхимическому делу. Учить же обязать врачей-иностранцев и наших опытных лекарей. С четвертого года учеников распределять между лекарями для изучения хирургии и с оными наставниками посылать их в войска, которые в ту пору военные действия вести будут. Делать это необходимо для приобретения учениками опыта и уверенности в мастерстве своем. Тем самым, считаю, пользы державе нашей куда больше будет, нежели сейчас есть!

Потёмкин замолчал, вопросительно посмотрев на своего начальника. Тот задумчиво почесал нос.

– Маетно как-то. Хлопот много. Но вообще я не против. Мысль толковая. Попробуй, может и получится. Пиши челобитную царю. Считай, мое согласие на то у тебя есть.

Ободренный словами Салтыкова Потёмкин решил выложить перед начальником еще одну из своих толковых мыслей.

– Я еще о чем думаю, Михайло Михайлович, надо бы нам людишками новыми в приказе прирасти!

– Зачем? – Салтыков посмотрел на своего подьячего с откровенным недоумением.

– Мало нас. А дел много. На всё рук не хватает. Сам посуди? Числится за приказом два доктора, пять лекарей, один аптекарь, один целитель по глазным болезням, да пара толмачей вот и весь расклад!

– И ты считаешь, этого мало? – развел руками Салтыков, – по мне и два врача – обуза. Что за служба? Придут в приказ ко второй страже6, спросят о здоровье государя и свободны до следующего утра. Дармоеды. Добросовестно они только жалование получают. Балсырь 50 рублей в год имеет, доктор Валентин – 200, и это – не считая кормовых. Десяток таких Балсырей, и казна опустеет!

– Всё так, – охотно согласился Потёмкин, ожидавший от своего начальника подобную отповедь, – только вот слышал я, посылает государь боярина Шереметьева произвести обыск здоровья бывшей невесты своей, Марии Хлоповой и посылает с ним доктора Бильса и хирурга Иоганна Бальцера. Других врачей в приказе нет, а ежели понадобятся? Где их брать? Опять у немчуры просить?

Потёмкин замолчал, почесал затылок и добавил задумчиво:

– А скажи, Михайло Михайлович, почему царь послал к Хлоповой боярина Шереметьева? Кажется, было бы разумно поручить это дело тебе?

Михаил неожиданно помрачнел и насупился, видимо Потёмкин, сам того не желая, наступил начальнику на больное место.

– Государь не обязан извещать о причинах, – буркнул он сердито и, поднявшись с лавки, направился к выходу, – пиши, Потёмкин, челобитную, я пошёл обедать. К первой ночной страже7 вернусь.

Потемкин встрепенулся и хлопнул себя ладонью по лбу.

– Михайло Михайлович, чуть не забыл, черница из Вознесенского монастыря приходила с посланием. Матушка твоя, старица Евникея, к себе обедать звала.

Салтыков поморщился, словно кислицу надкусил.

– В общем так, Потёмкин, ты меня здесь не видел, ничьих слов не передавал. Понял?

– Понял, – ответил рассудительный подьячий, видимо нисколько не удивившийся такому ответу.

– И вот еще, – уже в дверях добавил Салтыков, – я у тебя чухонца горбатого, лекаря Преториуса забираю.

– Надолго?

– Не знаю. Как получится. Оформи ему подорожную, врачебные аттестации и пусть ждет меня.

Салтыков вышел на улицу. Порыв холодного ветра задрал полы его бархатного охабня и едва не сбросил в большой сугроб у крыльца щегольскую мурмолку8 из роскошного алтабаса9 с соболиным отворотом. Михаил поправил шапку, плотнее запахнул на себе края охабня и осмотрелся. Шёл конец апреля, а весна пока едва обозначила свое присутствие в городе серой глазурью проседавших сугробов и талыми ручьями, струящимися вдоль деревянных мостовых. Солнце припекало по-весеннему, а до костей пробиравший ветер был вполне себе зимним. Кажется, уже сама природа устала от затянувшегося ненастья.

– А ведь где-то сейчас тепло, – сокрушенно произнес Салтыков – людишки в одних дудяшниках10 без порток бегают!

Он резво спустился с высокого крыльца аптекарского приказа, пересек Ивановскую площадь и, пройдя по переулку между Патриаршим двором и Чудовом монастырем, направился к Собакиной башне, возле которой имел свои каменные палаты.

– Мишка, стервец, ты куда же это направился? – неожиданно прозвучал за его спиной властный голос, заставивший его замереть на месте.

Глава третья.

Михаил, изобразив на лице нечаянную радость, медленно повернулся на знакомый ему с рождения голос. Из остановившегося рядом возка с откинутым на крышу войлочным пологом выглядывала маленькая сухая женщина, одетая в монашеские одежды.

– Маменька, вот так оказия! А я как раз о Вас вспоминал! Надо, думаю, велеть дворне возок заложить да съездить матушку проведать! Не успел подумать, и тут такое счастье!

– Счастье не корова: за титьки не выдоишь – сузив глаза, ядовито прошипела старица Евникея, -Врешь ты, Мишка, как дышишь!

Она откинулась вглубь возка и поманила за собой сына.

– Ладно, не суть! Садись, чадо, разговор у меня к тебе есть.

Михаил неуверенно потоптался у возка.

– Да я, как бы, домой шёл… – произнес он с сомнением в голосе

– А я подвезу! – холодно ответила старица, метнув на сына жёсткий взгляд.

Недовольно кряхтя, Салтыков забрался в узкие возки и плюхнулся рядом с матерью на лавку, обитую мягкой английской бумазеей. Молчаливый возница стегнул коней вожжами, и повозка медленно заскользила в сторону Собакиной башни.

– С утра была у Великой государыни инокини Марфы Ивановны. Долго говорили! – произнесла старица и внимательно посмотрела на Михаила, видимо ожидая вопросов, но Салтыков в ответ только кивнул головой, не проронив ни слова. Равнодушие сына раздосадовало монахиню.

– Тетка твоя сильно опечалена, – произнесла она обиженно, – но тебе кажется все равно, что беспокоит мать государя?

– Ну что Вы, маменька, как можно такое говорить? Скажите скорее, что же тревожит тетушку-государыню?

Евникея скосила на сына недоверчивый взгляд и язвительно выговорила:

– А ты, Миша, будто не догадываешься?

– Истинный крест, не пойму о чём Вы, мама? – пылко перекрестился Салтыков.

Старица не поверила ни единому слову, но решила не обострять и без того сложные отношения с младшим сыном. Двусмысленно хмыкнув, она поманила его пальцем и с жаром зашептала на ухо, словно в возке, кроме них, находился кто-то третий, способный подслушать этот разговор.

– Государь наш своеволить стал, советы матушки не слушает. Хочет своим умом жить!

– Так на то он и самодержец, чтобы своим умом разуметь, – ухмыльнулся Салтыков

– Мать дурного не посоветует! – сердито возразила монахиня. – Царь молод и горяч. Страстям своим не хозяин. Хочет из ссылки Машку Хлопову со всем ее горластым семейством возвратить, да чин царской невесты вернуть. Казалось, уже избавились мы от напасти и вот опять!

– Да полно, матушка, – поморщился Салтыков, – в тот раз судьба нам благоволила. Облопалась девка сладостей до обидной неловкости, а пока животом маялась государь прознал, что девица к царской радости непрочна.

Евникея возмущенно взмахнула руками.

– Не сам же прознал? Ты же ему и помог! А что сейчас мешает?

– Ну хотя бы то, что к Машке он не меня, а Федьку Шереметьева с Богдашкой Глебовым посылает.

– Но врачи-то с ними твои едут? Прикажи! Ты же начальник.

Салтыков уныло посмотрел на мать.

– Моя власть в этом весьма ограничена, – произнес он с легкой тенью раздражения в голосе. – Они государевы люди. Что посчитают нужным, то и напишут во врачебной сказке.

– Вот развели басурман вокруг царя, плюнуть некуда, – проворчала Евникея и тут же больно схватила сына за запястье своими сухими скрюченными от застарелого камчуга11 пальцами.

– Ты, Мишка, думай, что делать. Тетка твоя, Великая государыня, на тебя рассчитывает.

Салтыков покраснел от натуги и нахмурив брови и шумно выдохнул.

– Ну почему всегда я? Что других, никого нет? И что Вам, матушка, далась эта пошлая девка? Хлопова – это тетушки забота, а нам надо Борьку из ссылки выручать…

Не дослушав до конца, старица Евникея молча отвесила сыну увесистый подзатыльник, от которого волосы на его голове встали дыбом.

– За что, матушка? – опешил Салтыков, растерянно глядя на рассерженную мать.

– Потому, что дурак ты, Мишка! Как был дураком так дураком и помрешь. Если Машка станет царицей, Хлоповы с Желябужскими нас Салтыковых со света сживут. Поедешь в дальние деревни коровам хвосты крутить. А поможешь тетке от постылой избавиться, уж она-то в благодарность найдет способ Борьку ко двору вернуть и тебя дурака возвысить. Понял? Ну ладно, иди теперь и думай!

Тут только Салтыков заметил, что возок стоит у ворот его дома. Он молча вышел наружу, плотнее запахнув на себе бархатный охабень и, повернувшись к возку, учтиво склонил непокрытую голову.

Евникея оправила на голове глубокий куколь с крестом и словами молитвы и ехидно заметила:

– Только не думай, Мишаня, что на тебе свет клином сошелся. Есть у Великой государыни и другие возможности, так что постарайся быть первым.

– Это что за возможности? – насторожился Салтыков и посмотрел на мать сквозь прищур холодных глаз.

– Не твое дело, – ответила старица, – ты о своем думай!