Анатолий Курочкин – Отрезки (страница 6)
Обычно-то мы бегали на речку компанией, а тут я чего-то один решил. Может кто-то уже не знает, как раньше ловили рыбу?
Удочка из ивы или другого подходящего дерева. Главное, чтоб длинная пусть и кривая. Леска обматывалась вокруг этого удилища. Поплавок из винной пробки. На грузила мы брали (нет, не воровали, у дяди Яши Грошева их много было, просто его дома не бывает, когда мы с Валерком Акуловым берём дробинки. Был бы дома, мы бы обязательно спросили) охотничью дробь. У него был ещё и порох, но порох надо воровать – не даст, хотя ни разу не спрашивали.
В этот поплавок в транспортном положении втыкается крючок. А для рыбы вырезаешь кукан – палочка с крючком на конец. Или две палочки, связанные леской. Под жабры вставляешь одну палочку или конец крючка, а в другую палочку рыбка упирается. Так и висит на жабрах.
И такое везение мне было в тот раз! Я поймал аж 54 штуки! Считать надо обязательно, чтоб завтра пацанам рассказать. Они, конечно, расспросят – а где ловил, а на что ловил? А Серёга всё равно не поверит: «Знаешь- скажет он – я в прошлую субботу 200 штук поймал».
И вот уже солнце уходит потихоньку. Иду домой. Я не ел целый день, ну парочку ракушек на костре зажарил и всё (у них там нога съедобная, кто не в курсе). Воду давно выпил. Лето, комары и жара.
Тащу этот чертов кукан с 54-мя пескарями. Один черт кот сожрёт! Ему что 54, что 154! Не будет ведь бабка Паня вечером их в печи сушить!
Иду. Босиком. Босиком по твёрдой, как бетон нахоженной тропинке. Топ-топ, пятками по жёсткой земле. Силы у меня кончаются. Пить хочу. Иду. Топ-топ. Остался километр. И тут…крючок вываливается из поплавка-пробки, часть лески раскручивается и, вот же, зараза, крючок намертво цепляется за штанину в самом низу.
Если сяду, то уже не встану. Вытащить проклятый крючок нет сил. Кого мы зовём в трудную минуту? Маму, конечно! «Мама, мама» – да не слышит она, далеко ещё брести. И пошёл. В левой руке чёртов кукан с 54-мя пескарями, кажется парочка уже оборвалась дорогой.
В правой – удочка с крючком, который тянет с каждым шагом штанину, меня и удочку назад. Так и иду. Дядя Боря про такую походку говорил: «Рупь-пяяяять!».
Так и дошёл, сел на крыльцо и заплакал (в деревне говорили «заревел», у нас не плакали).
И тут вышла мама! И мне стало себя совершенно жалко!
Мама, мама. Сегодня ей исполнилось бы 85 лет. Мама всегда самая лучшая!
Камень
Это камень там, у пруда лежит давно, да и сейчас лежит. Это и не камень на самом-то деле, а жернов мельницы – каменное колесо с дыркой посредине, диаметром метра два и толщиной с полметра. Пруд находится как раз в середине деревни, мост через этот пруд, речка Талка. Талка, потому что там течение быстрое и считалось, что она никогда не замерзает, талая. А Талицы от Талки. В те времена в этой речке женщины бельё всю зиму полоскали. А деревне лет триста. Мой прапрадед Андреан жил там ещё при Петре Великом.
Когда-то там была мельница, никто не помнит, когда и кто был её хозяином, просто говорили: «Мельница там была». И вот этот камень был нашим самым важным местом. Там мы даже не дрались с пацанами из Малых Талиц (мы-то из Больших Талиц, огромная разница для нас). Хотя обе Талицы – это бок о бок три улицы. Но дрались мы всё равно часто, нам казалось, что именно мы за справедливость.
Пруд иногда чистили. Иногда – это один раз огромным экскаватором. И стал он очень глубоким, в некоторых местах до трёх метров. И очень холодная вода, я ж говорю – в Талке течение быстрое, а в пруду ключи били, их даже ногами нащупать можно было. И выныривал очередной пловец с круглыми глазами и кричал в тридцать третий раз: «Я ключ нашёл!». А мы в тридцать третий раз восхищались.
Родители нас из дома отпускали рано…Ну как отпускали – их летом никто и не спрашивал. Проснулся, молока попил, услышал, как Валерка зовёт и убежал как был. Нас и не искали, знали – есть захотят, придут. Или покормит кто-то. Да мы и сами себя умели кормить – то ракушек наловим и пожарим, то сыроежек наедимся. Только нельзя красные сыроежки есть, а другие можно. Красные они горькие. А уж если удастся рыбы наловить, то жареный на костре пескарь всю твою братию накормит. А домой возвращались, когда даже тропинки не видно, темно. И только одно страшило – сейчас мама заставит ноги мыть, а мне бы спасть, спать, спать.
На драки мы никогда не жаловались. Чего там жаловаться – ну подрались, ну помирились и пошли купаться. А там – камень лежит.
И купались до одури. Из воды один за одним появлялись трясущиеся синие детские тельца. Зуб на зуб не попадал. Ноги в коленях не разгибались от холода. А из прудика пацаны снова зовут понырять. И снова синее тельце в сатиновых трусах прыгает в воду.
И вот это камень. Значит, если диаметр его два метра, значит площадь его будет пи на Д, то есть метров 6 квадратных. Мы же зимой в школе учились и умели это всё считать. Камень очень сильно нагревался от солнца и мы, как кильчонки распластывались на нём. Ох и тепло, ох и хорошо! Порядок такой – губы покраснели, всё – давай с камня. «Да у меня ещё трусы не высохли!» – ну это серьёзный аргумент, полежи ещё. Там была такая вот справедливость. Нас, пацанов было очень много, человек по 15 училось в каждом классе только наших. А ещё автобазовские, а ещё и городецкие, и заволжские летом гостили. И девчонки. Девчонок было тоже много. Вот пишет кое-кто – у девчонок своя компания, свой уголок. Нет уж – мы как-то вместе уживались. Без них, без девчонок, было скучно и мы начинали заниматься всякой ерундой – плавить свинец, разбивать взятые в леспромхозовском гараже аккумуляторы, иногда курили всякую ерунду.
Вот написал «курили», а ведь кто-то подумает, что и правда курили. Всё же просто – сорвал крупную травинку с дырочкой посредине, зажёг её с одного конца и, типа, курю. Это же ритуала, как Гойко Митич курил трубку мира. За спичками родители всегда следили, только у Кольки Егорова они и были.
Вот мы без девчонок так и развлекались. А-то начинали строить всякие бомбочки, ракетницы и взрывалки. С девчонками мы тоже этим занимались, но они как-то делали нас значительно взрослее в наших собственных глаза, значительно умнее и сильнее.
Мы даже их предупреждали: «Светка, ты там не стой, ракетница туда упадёт». «Ракетницами» мы называли всё, что шипит, горит и взлетает. Чаще всего, это латунная гильза от ружья, набитая всякой пластмассой. Её надо забить в пень и поджечь. Мы показывали им какие мы ловкие и умелые, а их очень интересовал результат. И бегали, прыгали и кричали от восторга они гораздо активнее, чем мы. А мы потом девчонок провожали домой всей кучей, в одиночку, в паре, считалось смешным и стыдным, типа «тили-тили тесто…». Мне уже много лет и сейчас я думаю, что мы всех своих девчонок очень любили. Ну куда же без девчонок!
А однажды мы нашли возле камня кучу денег! Серьёзно – кучу! Видимо кто-то из взрослых там купался и из штанов повыпадали деньги. Поделили по-честному, каждому досталось по 25 копеек. А всего значит там было рубль 25!
Как же я мечтал когда-нибудь напиться лимонада! И я пошёл и потратил свою долю на целую бутылку (22 копейки, потом сдам пустую и получу ещё 12 копеек). И ушёл с этой й бутылкой на зАдворку – у нас так говорят, с ударением на первом слоге – это там, за огородами, это уже не на улице. Вся бутылка моя, а-то бабка Паня – у нас не говорят «бабушка», у нас говорят «бабка», «дедко» – никогда не разрешала пить прямо из бутылки, а только маленький стакашек.
Как я пил! Последние полбутылки с газами выходили через нос, может и через уши, но я допил её! И ту мне стало плохо, живот болел и разрывался. И я пошёл и сдался бабке Пане, только договорился с ней, что она маме не расскажет. И вылечила она меня – пожалела, как только она умела и положила спать.
А утром вся планета с деревней Большие Талицы закрутилась в тех же сценариях.
А тот камень и теперь там лежит.
Как мы покупали ударную установку
Коля здорово пел! Очень высокий голос, хороший слух, в музыкалку ходил. «Угалок Раасииииии отчий доооом где туманы сииииньи за окноом». С ним рядом можно только Володю Грошева поставить. Его-то очень хотелось слушать – высокий красивый, бархатный голос, ну а пел: «Очарованаааа акалдованааааа ветром в поле кагдата повенчанаааа».
Это был наше деревенский вокально-инструментальный ансамбль, ВИА. Сколько времени мы потратили, что б ему название придумать! Был такой ансамбль «Но то цо» из Польши, ну а мы вдруг стали «Ну и что», а потом «Не может быть». Или «Куанал Кунива» – по первым буквам наших участников. Но так и остались без названия, в деревне и даже в районном посёлке никто не интересовался названиями. Просто: «На танцах сегодня Вовка Грошев будет».
Репетировали до одури. Вы только не смейтесь это сейчас и компьютерная музыка, и интернет, и караоке. А тогда? Мы знали, что такое аранжировка (Коля-то в музыкалку ходил), да и мы очень интересовались это стороной творчества – правильной и научной.
В нашем распоряжении был клуб. Гитары купили. Очень, очень долго искали хороший усилитель и колонки. Да ударную установку бы помощнее. Мы уж и так, насмотревшись на «Ариэль», то рубель из дома притащим, то пастушью барабанку. Чуток поясню, вдруг кто не знает. Рубель – это такая доска с поперечными канавками, которой наши деревенские женщины бельё в порядок приводили. А барабанка – просто доска, которую пастух вешал на шею и отстукивал каждое утро, типа, я иду, ведите коров в стадо. Этот стук барабанки я до сих пор помню. С него начинается утро. Ну а мы музыку на этих инструментах делали.