Анатолий Курчаткин – Вечерний свет (страница 99)

— Что, все… сюда? — несколько ошарашенно спросил Евлампьев.

Он не ожидал, что придется стоять в очереди.

— Все, все, — отозвалось со стульев несколько голосов, и худой, с морщинисто-темным лицом мужчина поднял руку:

— За мной будешь.

— За вами? — переспросил Евлампьев. — Ага, понятно…

— Привет боевому товаришу! — с перекатывающейся в голосе снисходительностью сказал Евлампьеву сидевший первым у двери его возраста мужчина в распахнутом черном милицейском полушубке.

— Здравствуйте!..— Евлампьев глядел на него и не мог узнать. Но сердце в груди жарко ворохнулось: неужели действительно кто из фронтовых? Невероятно, но ведь случается!

— Не признаешь, что ли? — понял мужчина. И проговорил тем же исполненным снисходительного превосходства голосом: — А я еще с ним секретами мастерства делился!..

А, осенило Евлампьева, это же тот… как его?.. Владимир Матвеевич, рядом тогда сидели на собрании в «Союзпечати» и вместе шли с него.

— Не узнал, простите,— виновато развел он руками, пытаясь, чтобы разочарование, всплеснувшееся в нем вслед узнаванию, не отпечаталось на лице. — Другая обстановка, неожиданность… у меня так часто случается.

— Тоже, значит, участник? — ничего не отвечая на его извинение, спросил Владимир Матвеевич.

— Да вроде…

— Что значит — вроде? Или вроде, или невроде, альтернативы, как говорится, нет. Сколько из четырех отдал ей, сволочи?

— Да немного, — Евлампьеву вдруг сделалось стыдно того своего срока, который он был на фронте, Так вот, когда один на один с собой — вроде вполне бы с тебя хватило и недели. а на виду всей этой очередн, в которой не было никого, кому бы не довелось…

— Ну, сколько немного? — спросил Владимир Матвеевич.

— Да месяца четыре так…

— Тю! Значит, не полный котелок съел.

В военкомате было тепло, тулуп, хотя и расстегнутый, со спины, видимо, ощутимо пригревал, и бильярдно-круглая лысина Владимира Матвеевича потно поблескивала, и поблескивали в счастливом, благостном оживлении льдисто-голубые глаза.

— Я вот как в тридцать девятом начал с финнами хлебать, так и хлебал до дна. В Берлине не пришлось, но уж в Будапеште…

— В самом Будапеште? А где там, в каких войсках, у кого? — радостно вмешался в их разговор, поднимаясь со стула, тот худой, за которым занял Евлампьев.

Владимир Матвеевич ие успел ответить — дверь комнаты открылась, оттуда вышла, с эдакой сомнамбулической улыбкой разглядывая умещавшуюся у нее на ладони зеленоватую бумажку, моложавая женщина с тщательной парикмахерской прической, и он вскочил, распахнул дверь в полный раствор — и захлопнул ес за собой.

— Ну-у, так уж пыхнул, прямо так, думаешь, тут тебе и однополчанин попадется! — сказал кто-то поднявшемуся худому.

— В порядке все? Выдали? А вы волновались! — в несколько голосов проговорили со стульев женщине.

— Да, а как же!..— не вполне понятно, о чем — о том ли, что не имели права не выдать, о том ли, что невозможно было не волноваться, — довольно ответила женщина и пошла по коридору.

— Садись, в ногах правды нет,позвали Евлампъева со стульев.

— Посидишь, авось высидишь,добавил кто-то другой.

— Как наседка,— прибавил третий.

Евлампьеву стало весело. Старые мужики, кто не старый, так пожилой, а точь-в-точь то окопное, никого не щшадящее, жестокое зубоскальство, когда всем им было чуть ли не на сорок лет меньше…

— Да посижу, конечно, — сказал он со смиренностью, не решившись ответить, как просилось: «А чего высиживаете? Стульчаки?» — ввяжешься — навалятся на тебя всем скопом в свое удовольствие и так накостыляют, что потом не поднимешься: дело проверенное…

Он сел, расстегнул пальто, снял шапку и прислушался к прервавшимся с его приходом и сейчас мало-помалу снова завязывающимся разговорам вокруг.

Говорили о том, о чем и должны были говорить в этом коридоре, собравшись по такому поводу: кто где служил, кто был командующим фронтом, армией, не особенно слушали друг друга, каждому хотелось сказать прежде всего о своем — в каких боях участвовал, что оборонял, что освобождал, за что получил ту-то и ту-то награду…

— Нет, а вот интересно, а, где он там в Будапеште…— говорил худой.

— Да прямо, думаешь, так вот и в одной роте с тобой, — отвечал скептически все тот же, что говорил ему об этом и давеча.

— Ну, нет так нет, а вдруг! — говорил худой. — Выйдет сейчас — спрошу. Интересно же. А вдруг! Знаешь, какие совпадения бывают? Ой-е-ей, какие бывают, закачаешься! Отец с сыном в окопе встречались, сам свидетелем был, не был бы — ни за что не поверил!..

Дверь комнаты распахнулась, и в коридор вышел Владимир Матвеевич. Лицо у него было тяжело налито свинцово-черной кровью.

— Ну чего? Что? Как там? — враз заспрашивали его, и худой поднялся ему навстречу с едва удерживаемым на языке вопросом.

— А-а, мать! — не глядя ни на кого, ненавистно сказал Владимир Матвеевич, закрывая за собой дверь ударом ноги. — Молокососы драные! Им бы такого!., С тридцать девятого по сорок пятый, а не положено!..

Он пошел по корндору, надев на ходу шапку и сунув руки в карманы своего милицейского полушубка, и разом после этих его слов возникла тишина, только смотрели ошеломленно ему вслед, и худой тоже так ничего и нс сказал, попятился, нашарил рукой стул и сел.

Дверь комнаты снова открылась.

Все, один за другим, повернули теперь головы в ее сторону. На пороге, держась одной рукой за ручку, вторую уперев в косяк, стоял молодой, лет тридцати пяти, не больше, гладко выбритый, с тугим лоснистым валиком жира под коротким подбородком, с пасмурно-недовольнымн серыми глазами майор.

— Чего не заходит никто? — спросил он. — Или что, не ко мне? Сидевший первым у двери вскочил и готовно обдернул пальто за лацканы. — Как не к вам? К вам! К вам! — зашумели все. И Евлампьев тоже сказал: — К вам направили…

— Если ко мне, нечего рассиживаться. Один вышел — другой зашел, — приказывающе сказал майор. И спросил: — Последний кто?

Евлампьев поднялся:

— Я последний.

— Скажите, кто придет за вами, пойдут ко мне после перерыва. В час у меня перерыв, вы до перерыва последний. Пройдите! — пригласил он того, что в готовности стоял у двери, и, отпустив ручку, ушел внутрь комнаты.

— А что же это вашему-то товарищу не дали? — спросил Евлампьева, когда дверь захлопнулась, его сосед.

— Да откуда ж я знаю? — Евлампьев удивился вопросу. — Мы с вами оба здесь сидели.

— Не, ну, может, биография его известна…

— Да они еле знакомы, не ясно, что ли? — вмешался тот, худой. — Не очень знакомы, да? — спросил он Евлампьева.

— Да сразу по нему видно, по запасным полкам где-нибудь с кальсонами-портянками всю войну прошарашился, — громко и насмешливо проговорил тот, что раньше все осаживал худого насчет Будапешта. — Сразу видно, с первого взгляда, что портяночник, чего и гадать.

— А что, не всем разве, кто в армии был, положено? — спросил кто-то с другого края очереди, Евлампьев не увидел — кто.

— А что ж! — ответил ему худой. — Ты, может, всю войну где-нибудь в Омске-Томске у склада простоял, ни в одном бою не участвовал, жизнью не рисковал, тебе тоже, что ли? Нет, конечно!

— Как это — я не участвовал?! — с обидой воскликнул тот, невидимый.Ты знаешь, чтоб говорить?

— Да не о тебе речь! Это для примера! При чем здесь ты! — сразу в несколько голосов стали успокаивать его, и сам худой тоже.

Дверь открывалась, закрывалась, очередь впереди делалась все меньше и меньше, Евлампьев пересаживался все ближе и ближе к двери, несколько раз за ним пытались занять, он объяснял, что к чему, и, потоптавшись возле него, люди уходили. Не выдали временное удостоверение еще одному, тому самому, что все осаживал худого и назвал потом Владимира Матвеевича портяночником, он вышел из комнаты с потерянно-несчастным лицом и на вопрос худого только махнул рукой: «А-а! Долгое дело мне…»

Когда Евлампьеву наконец подошло заходить, минутная стрелка на его часах как раз пересскла «12».

Комната была маленькая, узкая, в ней боком один к другому стояли два стола, майор сидел за тем, что поближе к двери, а за другим, вполоборота к нему, с лицом, скрытым в тени, сидел еще один человек, в штатском.

Штатский в ответ на приветствие Евлампьева молча кивнул, майор быстро проговорил: «Здрасте»,показал на стул напротив себя и спросил:

— Последний?

— Последний.

— Ну и отлично, — сказал майор.Давайте ваши документы, что у вас есть.

— Вот, да… пожалуйста! — слазил Евлампьев в карман пиджака и достал паспорт.

— Та-ак, хорошо, Емельян Аристархович, — раскрыв паспорт, глянул в него майор. — А еще что?

Документы, подтверждающие ваше пребывание на фронте? Военный билет, справки о ранениях…

Военный билет, справки… Евлампьев оглушенно смотрел на майора и молчал. Почему-то ему казалось, что все в военкомате уже подготовлено, все списки, все сведения о всех у них на руках, надо лишь прийти и подтвердить, что такой-то и такой-то, участник Великой Отечественной войны, это вот ты самый и есть. А тому, что везде, в каждом объявлении было написано: «Документы, подтверждающие участие в Великой Отечественной войне», он как-то не придал никакого значения: так, для проформы написано, главное — у них в военкомате, там у них весь учет.