Анатолий Курчаткин – Вечерний свет (страница 67)

Лицо у Жулькина покривилось в усмешке.

—В самом деле? Да у нас алиби будет — на неделю вокруг. Да мы в другой город уедем — за тысячу километров!

— О чем разговор! — с какою-то даже вдруг задушевностью сказал Сальский. — Неужели вам хочется до этого доводить дело? Два дня — подумайте!

Он поднялся, и следом за ним, снова уже с деревянно-бесстрастным лицом, поднялся Жулькин, так и не переменившнй за все время позы,

Онн вышли с кухни, миновали коридор, свернули в прихожую, чавкнула замком, открывшись, дверь и через недолгое мгновение захлопнулась.

Евлампьева будто толкнуло, он быстрым шагом прошел в прихожую, зачем-то подергал дверь, словно проверяя, надежно ли захлопнулась, и внутри как отпустило что-то, как разжалась медленно, не совершив предназначенного действия, какая-то пружнна, вяло щелкнул выключателем, гася горевшую до сих пор лампу. н вяло побрел обратно.

Маша смотрела на него несчастным, загнанным взглядом.

— Что, это правда, как ты думаешь? — спросила она.

— Да похоже, что правда.

— Девятьсот рублей! — с каким-то испугом проговорила Маша, будто, произнося эту цифру, она притрагивалась к некоему мохнатому, ужасному, мерзкому насекомому. — Куда ему столько?

— Ну, как куда… Полгода он не работал, помнишь?

Маша, глядя на него все тем же несчастным, загнанным взглядом, молча покивала: да, действительно…

— Без денег ведь не проживешь. Воды стакан выпить — и то три копейки! Да есть каждый день надо, да нагишом не пойдешь — и все деньги, все деньги! — Евлампьева несло, он чувствовал это, но ему казалось, что он позволил себе, чтобы его понесло, допустил себя до этого, однако ему лишь казалось, что он позволил, на самом деле он уже был не волен над собой. — Дрянь такая!.. Полгода болтаться… что он делал полгода?! Молодой, здоровый мужик, молодая энергия — на месте не усидишь, что он делал полгода, если не работал? Ума не приложу!

Сердце сделалось тяжелым, будто булыжник, виски сдавливало до темени в глазах. Пошатываясь, хватаясь за попадающие под руки выступы стен, косяки, Евлампьев пошаркал в комнату. Маша догнала его и помогла лечь на диван, подсунув под голову подушку.

— Накапать корвалола?

«Накапай», — ответил глазами Евлампьев.

Маша ушла н вернулась через минуту со стаканом.

Евлампьев выпил и какое-то время, пока не стало полегче, лежал молча и с закрытыми глазами. Маша сидела подле него и держала его за руку.

— Ни к чертовой матери что-то стал негоден,— сказал он, открывая глаза.— Эдак из-за пустяка какого-нибудь…— он не договорил, страшно было договарнвать. — Какие у него все друзья…— сказал он после паузы.— Да сколько бы ни был должен, так звереть из-за денег… Они что, — посмотрел он на Машу, — они ведь чуть ли не убить его обещали?

— Непонятно,— Маша передернула, отпуская его руку, плечами.— Чуть ли не это, я тоже так поняла. Боже мой, боже мой!..— тут же произнесла она, закусывая губы, кривясь, и из глаз у нее потекло. — Надо ему звонить, надо узнать хотя бы, в чем там дело, может, в милицию надо…

— Да едва ли, — пробормотал Евлампьев.Что тут милиция поможет…

— Ну почему? — швыркая носом и вытирая лицо платком, сказала Маша.

— Да если что…— Евлампьев опять не сказал прямо, не получалось прямо, не выговаривалось. — Если что, так у них и в самом деле будет алиби… они не сами будут…

Маша вытерла слезы и отняла от лица руку с платком.

— О боже мой! — сказала она, вздыхая. — Но позвонить-то ведь ему надо?

— Надо, конечно, — сказал Евлампьев. — Пусть приезжает, объяснит…

Маша вдруг настороженно потянула ноздрями воздух, выпрямилась, повела головой из стороны в сторону.

— Ничего не слышишь? Вроде горелым пахнет.

— Так манинк же! — сообразил Евлампьев.

— Ой ты, ну! — хлопнула себя по лбу Маша, вскакивая. — Совсем из памяти вылетело.

Она убежала на кухню, и Евлампьев услышал оттуда железный хруст откинутой дверцы, звонкий металлический стук противня о нее. Духовка была неважная, плохо держала жар, и, чтобы середина не осталась сырой, все, что пеклось в ней, следовало по прошествни определенного времени переворачивать.

Спустя несколько минут вновь раздался хруст закрываемой дверцы, н Маша появилась в комнате,

— Сгорели, конечно. Что тот, что другой.

Вид у нее был совершенно расстроенный.

Евлампьева уже совсем отпустило — быстро подействовало лекарство: недаром его все-таки накачивалн магнезией, этого недавнего нервного дребезжанья в нем не осталось, тягучая лишь, темная горечь внутри, но это что… можно жить, и вполне в состоянии был утешать сам.

— Подумаешь, — сказал он.Обскребем — и дело с концом. Каков гость — таково и угощение! — поднатужившись, пошутил он.

— Еще им угощенне…— сердито сказала Маша.

— А это манник испугался: вдруг им достанется?

— А! — поняла Маша не слишком-то остроумный смысл его шутки. И сказала: — Шприцу там время уже. Давай готовься, приду сейчас.

— Штаны снимать?

— Ну! — подтвердила оца и ушла обратно на кухню.

Евлампьев перевернулся на живот, чтобы после осталось лишь оголить ягодицу, и, обхватив руками подушку, закрыл глаза.

Девятьсот рублей!.. Тысяча почти. Тысяча! И куда он ее угрохал? Ну ладно, не работал полгода… так, коли не работаешь, и живешь соответственно. На рестораны занимал, что ли?

10

— Так вы что, из-за этого меня и позвали? — Ермолай поглядел по очереди на Евлампьева, на мать и, опустив глаза, с досадой покрутил головой.— Ну, знаете!.. Это как в той истории про мальчика пастуха и волков, которых не было. Ведь так я вам в следующий раз и верить не буду. Я сегодня такое важное дело отменил из-за вас!..

Ни стыла, ни смушения хотя бы, чего ожидали от него Евлампьсв с Машей, — ничего в нем этого не было заметно, одно лишь удивленное недовольство.

— А иначе бы ты приехал? — спросил Евлампьев.

Собственно, никакой неправдой они его не завлекали. Маша позвонила и сказала, что отцу плохо и он хочет с ним, с Ермолаем, поговорить, так оно и было: Евлампьев еше лежал. отходя после приступа и какого-то совершенно несусветно болезненного нынче укола, поставленного Машей, и действительно он хотел поговорить. Единственно, что на осторожный вопрос Ермолая: «Очень плохо?» — она ответила с уклончивостью: «Ну, вот прнезжай».

— А и нечего мне из-за этого было ехать. — Ермолай встал со стула, подошел к безмолвно сменяющему кадры какого-то документального фильма о лесорубах телевизору и чуть повернул ручку громкости, дав небольшой звук. — Скоро футбол начнется… Подумаешь, пришли к вам! — повернулся он к родителям и сунул руки в карманы.— Ну и что? Ваше это дело? Я брал, я занимал — мое и дело. Да мало ли что они пришли к вам? Не ваше это дело, и не надо в него мешаться.

— Да мы уже замешаны, — сказал Евлампьев.

— А завтра они тебя калекой сделают,— на неожиданно высокой ноте, рвущимся голосом проговорила молчавшая до того Маша, — это что — нас волновать не должно?! Они тут пришли, грозились… тоже дружки у тебя, Сальский еще по телевизору выступаст… и что же, мы можем спокойными оставаться?!

— Да ничего они не сделают, — поморщившись, сказал Ермолай.— Так, стращают…

Но сказал он это через паузу — недолгую, летучую, совсем мгновенную, — однако Евлампьев заметил ее.

— А если нет? — спросил он.

Ермолай усмехнулся. И опять он сделал это через небольшую, незаметную почти и вместе с тем явную паузу.

— Да ли, нет ли — чего гадать. Ничего от этого не изменится. Мне больше не у кого перезанимать. А своих нету. — Он снова усмехнулся.

— Что еще?

— Простн, Рома,— обескураженно произнес Евлампьсв. — Но ведь как-то же ты собирался отдавать, когда занимал? Ведь о чем-то же ты думал, когда занимал?

— Думал, отец, думал! — в голосе Ермолая появилось то так знакомое Евлампьеву уклончивое раздражение. — Занять мне нужно было, о том и думал! И хватит об этом. Я занимал — мне и расхлебывать. А как расхлебывать — дело это, повторяю, мое, и никого больше не касается.

— Касается, Рома. Касается! — Евлампьев почувствовал, что вышло как-то уж слишком резко, заторопися замазать, затереть эту резкость, смягчить ее, но сказалось все то же: — Кабы не касалось, Рома!..

Но именно из-за этой его резкости до Ермолая, кажется, что-то дошло — то, что до сих пор им никак не ухватывалось. Лицо у него сделалось жалкорастерянным и руки медленно, будто против воли, вытащились из карманов.

— А-а… что…— осторожно, словно бы ощупью, проговорил он,— они эти деньги с вас требовали?

— А неужели непонятно? — спросил Евлампьев, и теперь, в свою очередь, до него дошло, что Ермолай действительно до сего не понимал этого.

— Ах, свиньи, ах, гады!..— Ермолай подскочил к телевизору, только-только зачастившему скороговоркой спортивного комментатора, и резко крутанул ручку включения. Экран квадратно метнулся к середине и исчез, сделавшись из голубоватого зеленосерым.— Ах, свиньи… ах, они вот что!..— приговаривал и приговаривал Ермолай, ходя взад-вперед между телевизором и окном.— Вот они что… Ах, свиньи!..

— А брать деньги и не отдавать — это что, это…— Евлампьев вслед ему хотел сказать: «Не свинство?» — но он удержал себя. — Скажи мне, пожалуйста, — попросил он, — вот ты звонил как-то, не застал меня, передал, чтобы я перезвонил тебе… ты не из-за денег этих, чтоб отдать им, звонил?