Анатолий Клепов – Расколотый мир. Эффект Шрека (страница 8)

Единство врага: логика сухой эффективности

На этом этапе исследования книги нам необходимо еще раз зафиксировать важнейший теоретический узел, который связывает экранные кошмары Голливуда с драмой реальных городов. Читатель может заметить кажущуюся непоследовательность автора: в прошлых главах мы критиковали за разрушение городов современный рыночный девелопмент и мир бизнеса, но тут же приводили в пример советские панельные массивы хрущевской эпохи и иерархию сталинского ампира. Однако у этих систем, кажущихся идеологическими и политическими антиподами, один и тот же скрытый корень. Имя ему — идеология сухой технократической эффективности.

И советский плановый конвейер после строительной реформы 1955 года, и современный агрессивный рыночный девелопмент, и прагматичная капиталистическая застройка середины века объединяются одной жесткой, безжалостной логикой: они полностью исключили человеческие эмоции, душевный комфорт и биологические потребности нашей психики из архитектурного уравнения. Пространство в этих системах перестает рассматриваться как среда для гармоничного развития сознания. Меняется лишь эквивалент этой сухой оптимизации, ее внешнее идеологическое оправдание.

В условиях социалистического планирования валютой были миллионы квадратных метров сданной площади и скорость монтажа панелей на конвейере ради выполнения государственного плана и отчетности перед министерствами.

В условиях капиталистического рынка валютой становится чистая прибыль застройщика, максимальная плотность застройки земельного участка и минимизация любых издержек на архитектурные детали фасадов и мест общего пользования.

Но конечный результат для живого человеческого существа абсолютно идентичен. Пространство перестает быть продолжением человеческой телесности, защитным коконом для психики и превращается в утилитарный контейнер для временного восстановления рабочей силы. Деньги и план — это всего лишь две стороны одной и той же медали, имя которой — пренебрежение к человеку ради цифр в отчетах.

Чтобы увидеть, как этот бездушный конвейер эффективности работал на капиталистическом Западе, достаточно вспомнить историю послевоенной американской субурбии — знаменитых Левиттаунов. Строительная компания Levitt & Sons в конце 1940-х годов применила конвейерный метод Генри Форда к индивидуальному жилищному строительству. Они штампули одинаковые, стандартизированные деревянные дома-коробки со скоростью 30 штук в день, разбив процесс возведения на 27 строго регламентированных шагов. Это был абсолютный, громогласный триумф американского бизнеса и сухой оптимизации.

Но каков был психологический и социологический итог этого триумфа? Бесконечные, монотонные ряды абсолютно одинаковых фасадов, одинаковых заборов и аккуратных зеленых лужаек, уходящие за горизонт, создавали идеальное «гомогенное поле». Человеческий глаз испытывал там точно такой же сенсорный голод и депривацию, как и в советской хрущевке или в современной Некрасовке. Левиттауны породили тяжелейший ментальный кризис загородного отчуждения, перманентной скрытой депрессии миллионов американских домохозяек и глубокой социальной апатии молодежи, который позже вошел в историю социологии под названием «пригородного синдрома». И рыночный «человейник» на окраине мегаполиса от компании ПИК, и хрущевская пятиэтажка, и типовой американский пригород построены по единой логике механистической оптимизации. Они штампуют визуальную нищету, кастрирующую разум. Нуар лишь первым вытащил этот скрытый урбанистический кошмар на экраны, показав, что происходит с душой человека, когда город вокруг него превращается в бездушный, штампованный конвейер.

▌ Левиттауны — триумф американского конвейера, породивший «пригородный синдром» депрессии, отчуждения и сенсорного голода.

Приземление на карту: лабиринты промзон и дворы-колодцы Москвы

Аппарат нуаровой паранойи, клаустрофобии и пространственного тупика с пугающей точностью спроецирован на урбанистическую ткань современной Москвы. В столице существуют огромные территории, где логика сухой коммерческой и утилитарной эффективности полностью подмяла под себя человеческий масштаб, сформировав реальные, осязаемые филиалы голливудского саспенса. Чтобы почувствовать себя внутри кадра из классического фильма нуар, москвичу не нужно покупать билет на самолет и пересекать океан — достаточно совершить прогулку по бывшим индустриальным окраинам или заглянуть в изнанку парадных фасадов центральных улиц.

Рассмотрим, к примеру, пространство бывшей промзоны ЗИЛ до ее современной тотальной джентрификации и коммерческой перестройки. Километры заброшенных заводских проездов, наглухо зажатых между бесконечными, глухими стенами из потемневшего от времени, сырости и копоти старого красного кирпича. Циклопические ржавые эстакады трубопроводов, зловеще перекрывающие небо над головой, мертвые железнодорожные ветки, заросшие бурьяном и уходящие в темноту между цехами, и монотонные серые бетонные заборы.

Попадая внутрь этой структуры, человеческий мозг мгновенно терял пространственные ориентиры. Саккады глаз, не находя фрактальных зацепок на этих огромных кирпичных и бетонных массивах, утомлялись, запуская эволюционный механизм тревоги. Это была чистая, беспримесная архитектура нуара, транслирующая человеку его абсолютную беззащитность, одиночество и ничтожность перед лицом индустриального Левиафана.

Аналогичным образом работает пространство огромной промзоны Грайвороново на юго-востоке или старых индустриальных кварталов Метрогородка на востоке столицы. Переплетения серых утилитарных заборов, глухие бетонные объемы складов, лишенные окон и декора фасады ремонтных цехов, дымящие трубы и бесконечные ряды ржавых гаражных кооперативов образуют хаотичные, пугающие лабиринты. Человек, вынужденный каждый день возвращаться с работы сквозь эти пространственные тупики, находится в состоянии перманентного визуального и ментального стресса. Среда обитания здесь не защищает разум, а кастрирует его, транслируя подсознательный сигнал биологической опасности, отчуждения и экзистенциальной безысходности.

▌ Старые промзоны Москвы и доходные дворы-колодцы — реальные пространственные капканы, калечащие психику горожан.

Второй, еще более хрестоматийный московский кейс — это знаменитые доходные дома эпохи эклектики во дворах Тверской улицы, Поварской, Большой Никитской и Арбата, построенные на рубеже XIX–XX веков. Стремясь выжать максимальную коммерческую прибыль из каждого вершка дорогой столичной земли, домовладельцы и частные застройщики того времени (миром бизнеса двигали абсолютно те же мотивы, что и сейчас) строили многоэтажные жилые корпуса вплотную друг к другу, пренебрегая нормами инсоляции и человеческого комфорта. Так родились знаменитые московские дворы-колодцы.

Попадая внутрь такого двора-колодца, человек мгновенно оказывается на дне глубокого, глухого каменного мешка. Стены нависают со всех четырех сторон, а линия горизонта полностью стирается из визуального поля горожанина. Солнечный свет проникает на дно этих колодцев лишь на пару часов в день, оставляя углы двора в вечной, сырой тени. По данным авторитетных исследований в области психологии среды, жители квартир, чьи окна выходят исключительно внутрь подобных замкнутых колодцев, демонстрируют значительно более высокий уровень фоновой тревожности, депрессивных состояний и симптомов сезонного аффективного расстройства по сравнению с жителями аналогичных домов с открытой, квартальной или усадебной планировкой.

Мозг, ведомый лимбической системой, считывает эту замкнутую геометрию как капкан, как опасную ловушку, откуда невозможно вовремя заметить приближение угрозы или оперативно эвакуироваться. Городская среда здесь совершает мягкое, но непрерывное насилие над человеческой психикой, провоцируя подсознательное отчуждение, замкнутость и хроническую усталость. Старая Москва купеческая и современная Москва девелоперская, ведомые единой логикой сухой прибыли, создали свои собственные лабиринты нуара, где каждый квадратный метр камня собирает свою дань с ментального здоровья горожан. Мы заперты внутри теней, которые бизнес отбросил на сетчатку нашего взгляда.

Библиография к Главе 3. Нуар и лабиринты паранойи

13. Эллард, К. Среда обитания: Как архитектура влияет на наше поведение и самочувствие / Колин Эллард ; пер. с англ. — Москва : Альпина Паблишер, 2016. — 288 с.

14. Chatterjee, A. The Aesthetic Brain: How We Evolved to Desire Beauty and Enjoy Art / Anjan Chatterjee. — Oxford : Oxford University Press, 2014. — 256 p.

15. Кракауер, З. От Калигари до Гитлера: Психологическая история немецкого кино / Зигфрид Кракауер ; пер. с англ. — Москва : Искусство, 1977. — 320 с. (Анализ корней киноэкспрессионизма и его влияния на деформацию геометрии кадра).

16. Вине, Р. Кабинет доктора Калигари (Das Cabinet des Dr. Caligari) [Кинолента] / реж. Роберт Вине. — Германия : Decla-Bioscop, 1920.

17. Хьюстон, Д. Мальтийский сокол (The Maltese Falcon) [Кинолента] / реж. Джон Хьюстон. — США : Warner Bros., 1941. — Анализ мизансцены и геометрии низких потолков.

18. Уайлдер, Б. Двойная страховка (Double Indemnity) [Кинолента] / реж. Билли Уайлдер. — США : Paramount Pictures, 1944. — Технология создания «грязного» света chiaroscuro.