Анатолий Ким – Радости Рая (страница 64)

И полетел в этом состоянии Александр Конюшковский (мистический сын К. Э. Циолковского), переплывший за год три океана на маленьком двухвесельном ялике, рядом со своим отцом во все концы живой вселенной. И оказалось, что космически благодушествовавший папаша был все же прав, и смерти во вселенной не было как не было никогда — то есть нигде. Смерть человек придумал для себя с испугу, по ошибке, и дикие печали, страдания, муки телесные, напрямую переходящие в муки душевные, при всей своей жесткошкурной очевидности при самом близком рассмотрении сразу же исчезали, как только осуществлялись. И то, что представало как смерть насущная, являлось лишь пищей велиария, о котором, кстати, мудрец Циолковский, одним из самых первых перешедший в лучистое состояние, почему-то ни разу не упомянул в своих книгах. И мы всегда подразумевали, по причине своей слабости и глупости, его причиной всех наших земных неудач в продолжение нескольких цивилизаций — Атлантиды, майя-инки-атцеки, Ойкумены, Шамбалы, эпохи НТР. Мы сами были виноваты в своих страданиях — потому что хотели жить, подразумевая под этим лишь то, что выразил в своих стихах Александр Пушкин: «Хочу я жить, чтоб мыслить и страдать».

О, дерзновенный сын Циолковского, ты шел по грядам пространных пушистых туч, и рядом с тобой проплывали туманные химеры, которые не появились бы нигде, то есть никогда, даже здесь, в этих строчках, если бы тебя не было на свете. Наверное, это ты шептал слова поэта: «О, не хочу я, други, умирать», когда шел по высокому берегу реки в вечернее время, сойдя с горних высот на землю. И останавливался у заросших кустарником двух обрывов, как раз в их темной промежности, откуда выбегал ручеек, берущий свое земное начало в глубине оврага, разрезающего глинистый обрыв надвое — возле сырой мочежины, обросшей густой черной осокой, пыреем и хвощами, откуда вытекал ручеек, начинаясь с каменной чаши родника. На невысоком бугорочке, уютно таившемся под шатром густой лещины, возлежала на траве монахиня, мать Александра, побежденная и опрокинутая наземь тем, которого мы больше не упоминали. Один из двух сыновей Циолковского пожелал самоубийства через поглощение безудержного наслаждения жизнью, сиречь плотских утех с монахинею, после чего в теле вместо души остается зияющая пустота. Соблазнитель Александры-монахини приблизился к ее распростертому на земле лону и с диким воплем вошел в него. Монахиня зажала влажной длинной ладонью его рот, обросший волосками молодой бороды и усов, но сама не выдержала и вознесла к небу, в темноте, не менее ужасный вопль, почти теряя сознание. Ее долгое и гибкое, как у собаки-борзой, с вогнутым животом и тонкой талией тело под монашеской рясой так и вспрыгивало и упруго выгибалось, качаясь в руках юноши, радостно подчиняясь им. Казалось, что именно это длинное, сильное, женственное, борзое тело исходит звонким ликующим смехом, а не матушка Александра. Известно, чем закончилась земная юдоль согрешившей монахини — она бросилась в омут на Протве, но ее торжествующий, безудержный, с раскатами, русалочий смех еще долго звучал над ночной рекою, у двух обрывов, и после земной юдоли матери Александры. А так как между нею и мною ничего не противостояло, то мне легко и радостно было принять на себя весь эдемский грех монахини Александры.

Ведь поиски райских радостей, посвященных небесному жениху, у ревностной инокини неожиданно проскочили не в ту область, где летают на облаках духовные специалисты по умерщвлению плоти, а вполне наоборот — инокиня Александра, не зная, что между мною и ею нет никаких преград, стала думать о плотских утехах так же, как и я, — то есть что наивысшие радости плоти напрямую переходят в радость духовную. Выходит, мать Александра абсолютно чиста в своем грехе, если он состоялся у нее с небесным женихом вполне по-земному, но напрямую перешел в наивысший градус райских блаженств. Итак, много путей существовало к их постижению, — сколько трогательных тварей земных проскакивало через свою штуку жизни, столько же было инвариантов райских блаженств плоти. Искать особенные чувства радости, отличительные от космических, ясно просвечиваемых в небе над землею, было столь же глупо, как искать самого себя в огромном стоге из эфирных островов. Вотще все это, никто не находил себя, сколько бы ни бродил по дорогам вселенной. Ты потерялся навсегда, и о тебе никто нигде никогда не знал, и ты сам также ничего о себе не знал.

Глава 24

Александра Александровна Данилочкина, как в миру звали матушку Александру, была дочерью бессознательного гения-прозорливца, который просуществовал миг своей жизни на маленькой краткосрочной земле, так и не догадавшись о своей гениальности и прозорливости. Он дружил с другим Александром, Брехановым, который также не ведал о своей прозорливости, и по выходным дням вместе с тезкой выходил на моторной лодке в Амурский залив ловить на удочку рыбу. У Данилочкина была своя металлическая лодка-казанка, и, стало быть, друзья-тезки выруливали, идя в кильватер, на излюбленный кусочек водного простора, вставали на якоря и по многу часов предавались радостям спортивного рыбачьего рая. Но, впрочем, они заранее договаривались по телефону о времени встречи и встречались только лишь на заливе. И получалось так, что, проведя вместе на рыбалке, на одной воде, целый день, они возвращались вместе назад, так и не обменявшись ни единым словом, лишь издали помахав над головой руками — утром при встрече и вечером при расставании. Какую-то часть той одной штуки жизни, которою был снабжен каждый из них, провели они в подобной бессловесной дружбе, сходясь лишь на заливе. Их лодочные гаражи отстояли друг от друга на приличном расстоянии единого лукоморья. А первая и единственная встреча воочию, с большим интервью, напечатанным в газете, произошла на «Затерянном рае», среди розовых и белых лотосов, стоявших на сапфирной воде отраженного неба.

Вход в «Затерянный рай» было нелегко найти среди всех мировых свалок мертвых искореженных автомобилей, на одной из которых под Владивостоком, у города Артем, Александр Захарович Данилочкин устроил реанимационный цех по их оживлению. Журналист Бреханов едва смог отыскать среди величественных курганов металлического ржавья маленькую калитку, накрытую свежей аркой из вьющихся роз. Над входом значилась надпись детским почерком: Затерянный Рай. Бреханов услышал молву, что есть на свалке мертвых автомобилей озеро египетских лотосов; для райской радости души насажены в ржавеющем, глохнувшем под трупами машин болотце божественно белые, розовые, лазоревые мифические цветы. Предварительно Александр Данилочкин расчистил дно и берега озерца от гниющего металла, отбросив его в стороны и навалив высокой окружною неприступной стеною. И был доступ к озеру египетских лотосов только через калитку под аркой роз с надписью: «Затерянный рай».

Александр Бреханов пришел к Александру Данилочкину без всякого предварительного чувства неловкости или недоумения, ибо между ними, двумя Александрами, как и между мною и каждым из них, ничего неловкого и недоуменного не было. Мы все трое были из посвященных прозорливцев, маму мою звали Александрой Владимировной, а отца Андреем Александровичем. О, достаточно оказалось Александров на одном квадратном метре мирового пространства, чтобы между нами завязался самый непринужденный разговор вне времени.

Начал его Александр Бреханов. Он был небольшого роста, но ершист, в поблескивавших очках.

— Расскажите, уважаемый мастер, как вы от своих ржавых железок пришли к белым и розовым лотосам? На кой они вам в вашем бизнесе?

— С подробностями рассказать или как? — улыбнувшись в усы, отвечал Данилочкин. Он был с усами запорожского казака и тоже в очках, сквозь стекла которого не простым взглядом смотрели на Бреханова маленькие синие глазки прозорливца.

— Рассказывайте с самого начала.

— Ну сначала я пошел, пошел ножками. Потом смотрю, мне уже полсотни стукнуло. Я начал новый бизнес, арендовал у города гектар земли на автомобильной свалке, устроил цех реамобилей.

— Вам голос был?

— Как и всякому. Да, был голос.

— И что он?

— Расчистить надо, сказал, болото. Там же ключ хороший бьет.

— И вы что же?

— Да я что. Ножками, ножками — подошел к воде, взялся за первую ржавую железку, вытащил из грязи и откинул в сторону.

— Зачем?

— Зря спрашиваете, Александр Георгиевич. Мы же оба прозорливцы, и нам было неведомо, во веки веков неведомо, зачем мы хватали в руки ржавую железку и откидывали ее в сторону.

— Тогда какие же мы с вами, Александр Захарович, прозорливцы?

— Согласен, никакие. Но голос-то был. Расчисть, мол, болото, там ключ хороший, большой бьет. Озеро получится, лотосы посадишь.

— А лотосы откуда взялись? По этому поводу тоже голос подсказал, Александр Захарович?

— Разумеется.

— И где же их можно было взять? Тут, в Артеме?

— Из Египта, конечно. Я был там на отдыхе. Видел эти лотосы, заинтересовался. Заказал посылку корневых клубней.

— Ну и последний у меня вопрос.

— Пожалуйста.

— На кой нам с вами лотосы?

— Вам не знаю, зачем, но мне они нужны для райских радостей. Разве вы их больше не ищете, Александр Георгиевич? А может, уже нашли?