Анатолий Ким – Радости Рая (страница 47)
Хорошие все же были дни жизни на земле, хотя и сплошь грустные! Мы могли смотреть друг на друга и еще не понимали, что уже прожили свои жизни и благополучно умерли, а потом воскресли в Тысячелетнем царстве для того, чтобы снова и снова жить на земле и проводить на ней свои чудесные дни! Ведь один день, умноженный на один день, давал в результате один день. Одна моя жизнь, возведенная в любую степень, оставалась все той же одной моей жизнью. Все оставив глаголу прошедшего времени, я писал эту книгу, эти простые меркнущие на глазах строки, зная, что нигде и никто так и не прочитал их, потому что они окончательно померкли в моих глазах, пока я добрался до этой точки. А далее было что? Я не знал.
Писатели писали свои книги — для чего? Я также не знал этого. Хотел я верить (не зная, верил ли на самом деле), что я посадил и вырастил хороший сад, а потом изобрел велосипед-перфектоход и на нем объезжал свой сад, ревниво оберегая чудесные плоды от расхищения. Я говорил себе: вот они, чудесные плоды, которые я вырастил, вот я все до одного передал бы хорошим людям, которых так сильно любил Иисус, Господь мой. Но когда мне в той штуке жизни, в которой писал эти строчки, исполнилось семьдесят лет, я вдруг увидел, что никто и не пытался похитить взращенные мною чудесные плоды, и мой велосипед-перфектоход проржавел и стал трещать со страшной силой. Я тогда остановился, слез с него и, стоя на дороге, оглянулся окрест. Все было пусто и безответно. Ни плохие, ни хорошие люди не вышли к моему саду, и я, стало быть, не смог передать им урожай взлелеянного моими руками сада. И тогда я снова взгромоздился на свой велосипед и поехал туда, куда мне только и можно было ехать на своем скрипучем драндулете, — вперед, навстречу своему прошлому. О, там по-прежнему открывалось много интересного, что я пропустил в суете и нетерпимости своих земных существований.
А с Армагеддоном, с Тысячелетним царством, со Второй Смертью и прочая, прочая, что оставалось в футуруме, в режиме сна и ожидания, я решил не торопиться, а подождать, послушать, что сказал на это сам Иисус — ведь я считал себя одним из Его учеников, Им Самим призванных, к ним Самим явленных.
Глава 18
Так и было, Он являл себя, и звал с собою, и мы шли за Ним, отбросив разом все — лодки и сети, отцов и матерей, маленьких младших братьев и собственных детей, налоговую службу, и царский трон, и жреческий сан. Он забирал нас навсегда — мы ушли с Ним, призванные лично Иисусом ученики, и никто из нас не вернулся жить на прежнее место земного пространства, с которого ушел за Учителем — каким бы оно ни было милым и сердечно любым для каждого из нас. У всякого, кто не раз приходил жить на этот шарик с вечным двигателем, под названием Земля, в каждой штуке его жизни был такой кусок пространства, оставленный им безвозвратно с тем лишь, чтобы до самой очередной смерти сходить с ума от боли и тоски, вспоминая ничем особенным не выдающийся бедный клочок земли на боку планеты Земля.
Что каждый призванный Им ученик оставил на этом клочке — какое сокровище, какой схрон личных духовных драгоценностей, какую задушенную и зарытую в землю любовь? Петр (он же и Симон), его брат Андрей (мой далекий пращур), также и другие братья, Заведеевы, — Иаков и Иоанн, были вмиг оторваны от своих прежних куцых жизней первым апостольским призывом 30 года I века и сразу же стали
Учитель и ученики — кому пришлось легче в поисках райских радостей? Ибо был послан Спаситель (Кем?) на крутящуюся вокруг собственной оси и вкруг Солнца по годовой орбите шар-машину на вечном двигателе для того, чтобы показать, как проехать нам, всем скопом, всей общечеловеческой куадрильей, камарильей, эскадрильей, армадой, громадой, командой, корпорацией, корпоративной вечеринкой, великосветской тусовкой, бал-маскарадом, гей-парадом, парадом пожарных команд, всемирной историей — к тому месту в мировом пространстве, где раздавали райские радости.
Ибо для того и был отправлен Посланец из системы Ла в систему Гравитации (где Посла мгновенно прибили гвоздями к столбу с перекладиной и высоко вознесли к небесам) — чтобы энергию Ла мы могли увидеть не только в глазах слепо любящих нас матерей, но и в государственных устройствах. И вот любящие нас матери, все до одной, уже умерли, и после Всеобщего Успения Матерей уже больше не понадобились никакие государственные устройства. Ведь самого Устройства Мира не стало для людей, ибо оно им оказалось вовсе не нужным, мы обошлись безо всякого всеобщего устройства, ибо перпетуум-мобиле Солнечной системы продолжал кувыркаться, крутиться, лететь вперед, а не назад, и спасать никого не понадобилось. Вечнодвижущейся Машине, вечноживущей к тому же, — ни к чему оказался такой балласт, как невероятно размножившийся мицелий человечества, и оно было смыто со сцены земного шара всего двумя всплесками всемирного потопа. И вот, уже после того, как случился второй потоп и все было кончено, я и узнал о великом, величайшем одиночестве Учителя, растерявшего всех своих учеников. Они были возле него, рядом с ним во все дни крутящейся, как юла, Земли — вплоть до Второго Пришествия всемирного потопа — ВПВП. А ведь вместо него было обещано ВП — Второе Пришествие Христа, — и в ожидании оного ученики Иисуса протомились, из поколения в поколение, из тысячелетия в тысячелетие, вплоть до самого ВПВП. Потом и они исчезли.
Петр был рядом с Ним до второго всемирного потопа, и Андрей, и братья Заведеевы, Иаков и Иоанн, и Матфей был, не любивший Петра, и Павел-Савл был, также не любивший Петра. Было вокруг Него несметное число народившегося уже после апостольского рекрутства 33 года I века учеников, — и я среди них, потомок Андрея Первозванного. Однако я был не среди всех приглашенных на христианский пир человечества — нет, я был среди заявленных самим Учителем. И если первоапостольский состав оказался весьма властолюбив и самолюбив, и Петр с Павлом даже расплевались и разошлись в разные стороны, не сгибая свои гордые жесткие выи, и после них многие другие земные наместники Христа отодвигали Его на второй план после себя.
Да, начиная с Петра, которого он первым, вместе с Андреем, рекрутировал в свое небесное воинство, и который первым же в продолжение страстной ночи отрекся от Учителя — трижды за холодную ночь весеннего месяца нисана! — Учитель постепенно разуверялся в своих учениках!
И, наконец, когда все кончилось, Он остался один. Где-то в ночи гукал в лесу филин. Иисус не ведал ночных страхов, ибо после казни своей он больше не был человеком, Он и на самом деле стал Богом, то есть Всем. И только теперь, Когда Он стал Всем, единственной душою Вселенной, он познал истинное Одиночество. Когда-то далеко, будучи тридцатилетним пророком из Назарета, Иисус часто бывал один, оставленный учениками и своим народом, который еще накануне днем рыдал и вопиял, бегом следуя за Ним, умирая от любви к Нему. Да, три самых его близких ученика уснули в траве, хотя Он просил их бодрствовать вместе с Ним. Он боялся тяжкой смерти, что пришла к Нему на следующий день… Он просил их не спать, не оставлять его в томлении духа, и молился своему Богу о чаше, которую бы Он пронес мимо Него… Он молился, и от тяжести этой молитвы кровь выступила на лице вместо пота… А они, самые близкие ученики, уснули в траве сладким сном молодости. Все трое были еще молодые мужчины, и среди них Андрей, мой далекий пращур. Одиночество Иисуса было бездонным.
Но когда Он растерял всех своих учеников, его одиночество стало еще более страшным, чем даже после исчезновения всех пределов человеческих под чудовищной толщей океанических вод.
Ибо над всеми параллельными мирами Учитель — это не Бог, не Вершитель Мира, нет. Учитель — это Посланник из одного мира в другой, это миссионер творящего духа среди дикарей вулканической магмы, это пилигрим световых дорог через многие тонкие миры. И если от него разбежались от страха или потонули во время ВПВП все ученики — что, что должен был почувствовать Учитель — Посланник, Миссионер, Пилигрим? С какою душой вернулся бы он назад, туда, откуда был послан Тем, Кто был Его колоссальным Суперучителем?
Иисусу домой возврата не было, ибо тот неконтактный тонкий мир, пронизанный лучами энергии Ла, — откуда изшел Иисус в наш тяжелый Гравитационный, бушующий Пятой Энергией мир, — имел только один направляющий вектор. Принимающего же обратно, всепрощающего вектора, амнистирующего в родительском лоне милосердия, не было в том неконтактном мире, откуда Иисус был направлен в наш. Ибо взгляд этой любви, брошенный в нашу сторону, если нами и улавливался, то вовсе не переходил в наш мир людей как уверенная часть человеческой натуры. Нет, она, эта натура, хотела обходиться без взгляда любви, без энергетики Ла, — поэтому и запутала людей с поисками райских радостей, потому и распяла Иисуса на кресте. Называлась эта человеческая натура, не желающая любящего взгляда Ла, —
Когда же это было — то пространство-время до ВПВП! Человек выглядел, как мне представлялось тогда, чуть-чуть растерянным в том пространстве-времени, ибо он не знал, куда его несет на себе эта неуправляемая машина земного шара. Круглая, как бомба, машина на вечном двигателе. И все люди тогда искали, осознанно или неосознанно, райских радостей вне пределов Эдема, откуда Адама выгнали за шалости с Евой и за воровство яблок у бога Саваофа.