Анатолий Карпов – Жизнь и шахматы. Моя автобиография (страница 84)

А тогда в ленинградском шахматном клубе за доской увлеченно играл Шамаев и моментально высаживал игроков одного за другим. В клуб приехал Ботвинник, уже ставший гроссмейстером и выигравший Ноттингемский турнир, который был одним из главных международных турниров между Первой и Второй мировой войной. Гроссмейстер встал в конец очереди и, терпеливо дождавшись своего часа, попытался сесть за стол. Но Шамаев поднял глаза и с хорошим татарским акцентом, с которым говорил всю жизнь, произнес:

– Нам с вам, товарищ Ботвинников, задарма и на равных в блиц играть неинтересно.

Ботвинник отскочил как ошпаренный и с тех пор не только сам не играл в блиц, но и терпеть не мог, когда этим развлекались другие.

Другая занимательная история случилась с тренером Бориса Васильевича Спасского. Александр Казимирович Толуш был тем человеком, которому Спасский обязан своим званием чемпиона мира. Толуш был мастером комбинационной игры, но кроме этого слыл он и мастером остроумных ответов. Так, на одном из межзональных турниров, когда наши шахматисты сначала играли с иностранцами и показали очень хорошие результаты, руководитель делегации – международный гроссмейстер, заслуженный мастер спорта Котов, которому для попадания в турнир претендентов достаточно было не проиграть в партиях с нашими шахматистами, на общем собрании команды объявил, что из Москвы пришло указание советским шахматистам сыграть между собой вничью. Следует упомянуть, что, несмотря на свои заслуги, в той делегации Котов был самым слабым и, понимая это, конечно, боялся проиграть. Толуш, понимая хитрый ход Котова, тут же послал его при всех, не стесняясь в выражениях. Котов, ясное дело, возмутился:

– Саш, как ты можешь?! Послал меня? Руководителя делегации?!

Не моргнув глазом Толуш абсолютно невозмутимо ответил:

– Я тебя не как руководителя послал, а как шахматиста Котова.

Толуш умел не только быстро отвечать, но и быстро реагировать на ситуацию на доске, видел промежуточные ходы и знал, как нейтрализовать даже выгодную позицию соперника. Так, будучи уже в преклонном возрасте, он играл партию с шахматистом, который объявил Толушу жертву ферзя и мат в пять ходов. Обычно в ответ на такие заявления люди либо сдаются, либо начинают спорить с соперником. Но Толуш не был бы Толушем, если бы реагировал как все. Мгновенно оценив ситуацию и заметив ход, который позволит избежать проигрыша, гроссмейстер небрежно вынул изо рта сигару, постучал ею по столу и важным тоном зажиточного барина произнес:

– Прошу исполнить.

Надо ли говорить о том, что соперник бесславно проиграл.

Третья история, которую поведал мне Фурман, произошла с Андрэ Арнольдовичем Лилиенталем, с которым был я в чудесных добрых отношениях, несмотря на сорокалетнюю разницу в возрасте. Познакомились мы во время матча Спасского и Петросяна в шестьдесят шестом году, когда я во время разбора партий в пресс-центре сказал что-то нетривиальное, чем вызвал его интерес. Ведь в свои пятнадцать обнаружил весьма серьезные познания в шахматах.

Сам Лилиенталь был знаменит тем, что на Московском международном турнире выиграл какую-то совершенно феерическую партию у Капабланки. В пятидесятые годы он очень прилично играл, а когда подросло новое поколение (Петросян, Геллер, Котов) – перешел на писательскую стезю. Он написал много шахматных книг, часто работал комментатором матчей.

Лилиенталь жил в Советском Союзе с тридцать шестого года [40], но так и не научился хорошо говорить по-русски. Понимал довольно прилично, а говорил с дичайшим акцентом. Фурман рассказывал, что во время войны шахматистов-гроссмейстеров не призывали в армию, они имели бронь по личному распоряжению Сталина, и в эвакуацию их отправляли в Казань и Пермь. Так, например, Ботвинник оказался в Перми, а Лилиенталь – в Казани. Сразу после войны, во время полуфинала первенства СССР, Фурман с Лилиенталем пошли в ресторан. Меню тогда не было, и Лилиенталь пытался заказать по памяти и замялся, дойдя до горячего. Немного подумав, чуть-чуть смутившись, он выдал следующую тираду:

– На второе принесите мне… Ну как же это называется? Принесите мне, – и далее последовала невероятная с филологической точки зрения структура, – петуховой матери щеночка.

Если прочитать это медленно, то смысл вполне понятен. Но услышавший подобную реплику официант, естественно, отошел от стола с квадратными глазами, посчитав клиента едва ли не сумасшедшим. К счастью бедолаги, уже через мгоновение Лилиенталь закричал ему вслед:

– А, вспомнил! Цапленка!

Раз уж в связи с историями Фурмана зашла речь о Лилиентале, не могу не рассказать и еще одну веселую, связанную с ним байку, поведанную уже Петросяном. Лилиенталь был его тренером на турнире претендентов. Как-то после напряженной борьбы Петросян отложил партию и, уставший, перед сном попросил Лилиенталя проанализировать позицию и утром под дверь положить листок с возможными вариантами. Проснувшись, Петросян достал из-под двери записку следующего содержания: «Дорогой сыночку! Ферзёвый эндшпиль бывает разный финтифлюшка. Тегеранчик, не зефни!»

С плохим анализом партии связаны и наши собственные истории с Фурманом. Но никакого отношения к плохому знанию русского языка они, конечно, не имели, а произошли из-за страстного увлечения бриджем, которое «снизошло» на Фурмана как раз к началу нашего постоянного сотрудничества. Впрочем, сложно назвать эту тяжелейшую болезнь обычным увлечением. Увлечение обычно не мешает делу, которому служишь, а бридж Семы стоил мне весьма важных очков в турнирах тех лет.

Так, на чемпионате страны в Ленинграде в семьдесят первом году я играл партию с Савоном, которая была для нас обоих решающей. Я напирал очень сильно, имел все шансы победить, играл белыми и имел явное преимущество. Савон попал в цейтнот, а я, сделав очередной ход, увидел, что упустил выигрыш. Надо было повторить позицию, но соперник почувствовал мое настроение и не дал этого сделать. В итоге с моим большим преимуществом партия была отложена. Фурман взял на себя дальнейший анализ и уехал работать домой. Я, зная, что тренер взял работу на себя, позволил себе отдыхать и не садиться за доску. Утром Фурман явился с совершенно новым и даже на первый взгляд странным планом. Но я в то время доверял ему практически слепо и не стал серьезно изучать и проверять предложенный вариант. Дыра в его плане открылась катастрофическая. Во время доигрывания мне с трудом удалось выползти на ничью. Я поверить не мог, что Сема был способен придумать подобную чушь, стал выяснять, как такое могло произойти, и случайно узнал, что всю ночь он провел за игрой в бридж, а для своего спасения в последнюю минуту набросал первое, что пришло в голову.

История повторилась и на Алехинском мемориале в Москве, где из-за очередного прокола Фурмана мне пришлось разделить первенство с соперником. Тогда я открыто сказал тренеру:

– Семен Абрамович, надо выбирать: или бридж, или шахматы.

К тому моменту в наших отношениях я уже начал играть роль первой скрипки да и подобным образом поставить вопрос имел полное моральное право. Конечно, он выбрал шахматы. Как могло быть иначе. Он не мог подвести ни любимую игру, ни любимого ученика, хотя наши отношения вышли далеко за рамки рабочих. Я считал и считаю Сему своим вторым отцом во всех смыслах этого слова и смею надеяться, что в чем-то тоже был для него вторым сыном. Ведь не просто так, наблюдая за нашей совместной игрой, Таль сказал когда-то: «Дай бог каждому тренеру такого подшефного. И наоборот».

Про подшефного судить не могу, а что касается тренера, то повторю еще раз: очень многое, если не все, что мне удалось совершить в шахматах, я совершил во многом благодаря урокам своего учителя, своего дорогого друга – непревзойденного и незабываемого Семы, Семочки, Семена Абрамовича Фурмана.

Истоки

Я считаю себя счастливым человеком во всем, что касается семьи, опоры, надежного тыла. Мне повезло не только в профессии иметь надежного и любящего наставника, но и с самых первых мгновений жизни чувствовать крепкие руки заботливых и мудрых родителей, которые не держат, а лишь поддерживают и направляют, и делают это не наставлениями, нравоучениями или запретами, а лишь собственным примером и душевными разговорами.

Многие люди удивляются моему жизненному ритму: полностью загруженные встречами и мероприятиями дни, очень редкие спокойные выходные. Какое-то влияние, безусловно, на мое сегодняшнее расписание оказали известность и чемпионство. Но все же я уверен, что судьба обычного экономиста не загнала бы меня на диван и не позволила бы долго предаваться праздности, потому что привычку практически постоянно трудиться я легко и полно впитал в себя в детстве, наблюдая за жизнью родителей.

Двухвековая история моей семьи уходит своими корнями к истокам заводов Златоуста. Все мои предки были рабочими, а некоторые не просто обычными тружениками, а настоящими умельцами, отмеченными, как, например, мой дед по материнской линии, во времена Российской империи особым жалованьем в виде золотых червонцев.

Мои родители познакомились на Златоустовском машиностроительном заводе, где папа по окончании техникума работал старшим мастером, а мама пришла туда, окончив курсы плановиков. Вместе родители пережили тяжелейшие годы войны, также наложившие свой отпечаток на их привычку постоянно трудиться. Труд был главным делом их жизни, ее смыслом, той неотъемлемой составляющей, без которой существование будет неполным, нелепым и странным, лишенным надежной и крепкой основы. Я не просто осознал и принял установку о том, что отдых – это всего лишь небольшая и не слишком важная часть времени, труд завершающая и ему предшествующая, она буквально проросла в мое сознание, сделав подобный жизненный ритм единственно возможным и правильным.