Анатолий Карпов – Жизнь и шахматы. Моя автобиография (страница 54)

Отнекиваться от прямого разговора со мной соперник не решился, членов президиума, которым порядком надоела вся волокита, мое предложение обрадовало, и нас оставили вдвоем. Я довольно быстро объяснил Каспарову, что от того, что он перестал быть претендентом и превратился в чемпиона мира, другим человеком он от этого не стал. А потому подпись под документом никуда не делась и продолжает иметь юридическую силу. Уже через пятнадцать минут мы подписали соглашение о проведении матча-реванша и в конце июля восемьдесят шестого года отправились в Лондон.

В столице Великобритании я жил в доме менеджера легендарных «Битлз» на не менее легендарной Ebby Road [26]. Примечательно и то, что именно там я научился довольно прилично играть в снукер – в гостиной виллы стоял стол. Но местоположение дома оставляло желать лучшего: он находился в той стороне от центра Лондона, где собираются наибольшие транспортные пробки. Когда направляешься на матч и каждый раз преодолеваешь автомобильный коллапс, начинаешь партию уже немного уставшим. По правилам, принятым еще во времена Фишера, организаторы были обязаны предоставить участнику эскорт полицейского сопровождения к месту проведения матча, но английская сторона не стала себя этим утруждать.

Играли мы в гостинице «Лон-Пайн» на Пикадилли. Отель был хорошо известен тем, что в годы Второй мировой войны служил резервным местом проведения совещаний британского правительства. Сама гостиница была довольно неплохой, но матч в ней был организован плохо. Дело в том, что по правилам проведения первенства мира участники во время партии не должны контактировать ни с кем, кроме арбитров и официантов. На третий день турнира я обратил внимание, что Каспаров, удалившийся в сторону туалетной комнаты, пока я обдумывал ход, вернулся на сцену с другой стороны – из комнаты отдыха. Ситуация чрезвычайно странная. Никаких круговых путей по правилам быть не должно. Спортсмен мог ходить только через сцену, чтобы нигде ни с кем не встречаться.

Как только наступила очередь соперника размышлять над следующим ходом, я встал из-за стола и пошел проверить, каким образом Каспарову удалось осуществить подобное путешествие. Оказалось, рядом с туалетом располагался небольшой проем, больше напоминающий узкую щель, протиснувшись через которую, можно было попасть в коридор пресс-центра. По коридору я добрался до наших комнат отдыха, где стоял контроль, не выразивший ни малейшего удивления по поводу моего неожиданного появления. А зачем удивляться, если чуть раньше такой же путь проделал другой игрок?

Обнаружив это вопиющее нарушение, я тут же написал протест главному арбитру матча – немецкому гроссмейстеру Лотару Шмиду. Лотар был очень хорошим человеком, но вот судейство его я похвалить не могу, хотя в его биографии арбитра кроме нашей встречи с Каспаровым есть и матч Фишера со Спасским, и мой матч с Корчным в Багио. Но решать проблемы он не любил, всячески избегал конфликтных ситуаций и никогда не хотел брать на себя лишней ответственности. Так, с Филиппин он в итоге сбежал, сославшись на неотложные дела в своем юридическом бюро в Бамберге, и все наши споры с Корчным вынужден был улаживать Эйве. Мой протест мог бы стать для Шмида обычной проходной бумагой, на которую надо быстро отреагировать, указав организаторам на оплошность. Но Каспаров довел ситуацию до конфликтной, сделав абсурдное заявление. Он сказал, что закрытие прохода позволит мне считать, сколько раз соперник выходил в туалет, и на основании этой калькуляции я смогу понять, насколько сильно он нервничает.

Руководителем нашей делегации в Лондоне был Середа. Интересно, что делегация была общей: выдумка спортивных чиновников, желающих в очередной раз продемонстрировать западному миру, что советские шахматисты могут быть соперниками, но не противниками. Все между ними спокойно, замечательно, доброжелательно, и даже делегация у них общая. Более того, нас даже на матч пытались отправить лететь в одном самолете, но тут я проявил категоричность. Нежелание лететь вместе с соперником не имеет никакого отношения непосредственно к личности Каспарова. Это мог быть мой близкий друг, но в момент матча у нас были бы разные цели, разные задачи, разные команды, и общий полет в данном случае – совершенно лишнее мероприятие. Каспаров в итоге улетел на день раньше и воспользовался ситуацией любопытнейшим образом. Когда моя группа оказалась на таможне, служащие начали проявлять к нам неожиданный интерес. По всему было видно, что они несколько растеряны и обескуражены. Наконец прозвучал прямой вопрос:

– Вы черную икру везете?

– Нет, – говорю, – не везем.

– Не везете? Странно.

– Что здесь странного? Не везем и не везем.

– Хорошо, не везете. Ну а документы вы привезли?

– Какие документы?

– На черную икру.

– Откуда у меня могут быть документы на икру, которую я не везу?

– Да, но вчера ее в большом количестве вывозил Каспаров и пообещал, что все разрешительные документы предоставите вы. Мы ему поверили и пропустили.

– Поздравляю, – говорю, – и вас, и Каспарова, но никаких документов на его икру у меня нет. – Оставалось только поаплодировать неимоверной находчивости Гарри Кимовича. Надеюсь, съеденная в Лондоне икра помогла работе его серых клеточек. Как бы то ни было, ситуация с икрой меня просто позабавила, чего нельзя сказать о ситуации с открытым проходом в коридор пресс-центра.

Я обратился к Середе с просьбой поддержать меня в моих настойчивых требованиях и лишний раз убедился в том, что хорошие отношения не всегда помогают, а зачастую и мешают в разрешении острых споров. Середа, ссылаясь на наше доброе общение, как раз просил меня не усугублять и не доводить дела до конфликта. Говорил о том, что Грамов настоятельно рекомендовал избегать ссор и споров, сетовал на то, что его могут уволить при невыполнении требований руководства. Но я ответил, что ничего не усугубляю и никакого конфликта не желаю, а требую только одного – соблюдения установленных правил. Между тем Шмид организаторов не торопил, и после пятой партии я написал ему ультимативное письмо, что на шестую я просто не приду, если проход не будет закрыт. Лотар был настолько нерешительным, что позвонил Середе и начал просить того уговорить меня не делать поспешных шагов, обещал повлиять на ситуацию, но не к шестой партии. Почему не к шестой, если это надо было сделать сразу же? Что за странная тягомотина? Абсурд, да и только. Соглашаться, конечно, не стоило. Но я позволил себя уговорить, и после шестой партии Шмид выдал гениальное решение главного арбитра: проход закрывается по требованию Карпова, из чего следует, что первая часть матча в Лондоне была сыграна по правилам Каспарова, а вторую часть будут играть по моим. Я, разумеется, не мог не возразить. Это ни на секунду не мои правила, а официальные правила матча на первенство мира, а что касается первой части встречи, то да, признаю: она прошла по правилам Каспарова. Надо ли удивляться, что после случившегося я больше никогда не выбирал Шмида арбитром на свои матчи.

В Лондоне мы сыграли первые двенадцать партий. Это был первый матч на первенство мира, который после войны проводили в двух городах, со времен матч-турнира пяти претендентов в сорок восьмом году. Британскую столицу мы покидали со счетом 4:1 в пользу Каспарова. Вторая половина матча должна была пройти в Ленинграде, куда из-за нехватки рейсов нам все же пришлось лететь в одном самолете. И если на пути в Англию я мог приобрести проблемы на таможне из-за соперника, то при возвращении свинью мне подложили товарищи по команде. График игр был построен таким образом, что мы играли три партии в неделю. То есть получался обязательный один выходной, а если партии обходились без доигрываний, то свободного времени было даже больше. Лондон – прекрасный город с точки зрения досуга. Мой основной интерес составляли книги и марки, которые я складывал в специальные коробки, приготовленные к отправке в Ленинград. В какой-то момент ко мне подошли Валера Салов и Сережа Макарычев с разговором о том, что хотят провезти в Союз несколько все еще запрещенных книг.

– Зачем вам это надо? – спрашиваю. – Купили – читайте, но вывозить не надо. Только представьте, что будет, если вас поймают.

– Да почему нас должны поймать? И кто вообще составлял этот список запрещенной литературы? Времена изменились, между прочим.

– Изменились, но не совсем. Солженицына пока еще никто не разрешал. Я этот закон не поддерживаю, но пока он существует, мы обязаны его соблюдать.

– А мы с этим не согласны.

– Вы можете сколько угодно не соглашаться, но эти книги останутся в Англии.

Больше к этому разговору никто не возвращался. Мы прилетели в Ленинград, и Валера Салов начал меня периодически спрашивать, когда я распакую свои коробки. Я их открывать до возвращения в Москву не собирался, но то ли странная настойчивость Салова породила во мне какие-то подозрения, то ли просто в какой-то момент захотелось полюбоваться новинками своей коллекции филателиста, но коробки я все же открыл. И обнаружил среди своих вещей те самые запрещенные книги. Эта ситуация не могла не осложнить отношений внутри команды. Я был возмущен подлым поступком приятелей, которые воспользовались мной, будто пешкой, возомнив себя королями. Они же разобиделись, что об их поступке стало известно. А с какой стати покрывать предателей? Особенно если учесть, что коробки, так случилось, я открыл в присутствии секретаря партийной организации Ленинграда и тот увидел запрещенную литературу. На мой взгляд, и Салов, и Макарычев должны были быть благодарны тому, что дальше этого человека дело не пошло.