Анатолий Карпов – Жизнь и шахматы. Моя автобиография (страница 43)

– И что же мне теперь делать?! – спрашивал меня директор завода, куда я приехал с выступлением. – Мы протестируем две машины за полгода, а где мне потом брать средства на аренду помещений, на коммуналку, на зарплату людям?!

Экономический ущерб от бездумно организованной и проводимой повсеместно конверсии производства был огромен. Также бездумно проходила и борьба с привилегиями. Указом Горбачева были закрыты магазины «Березка» – очередное безумие, подорвавшее экономику страны. Если раньше, как мне рассказывали, сотрудники только одного торгпредства и посольства в Берлине закупали у государства в год чеки, которые потом отоваривали в «Березках» на сумму в два миллиона долларов, то, избавившись от магазинов и прекратив выпуск чеков, государство не получило ничего, кроме огромной дыры в бюджете.

К сожалению, таких экономических ошибок Михаил Сергеевич допустил немало. Если бы он не трогал экономику, а хотя бы на какое-то начальное время ограничился проведением только политических реформ, возможно, не случилось бы никакого переворота, не развалился бы Советский Союз, и история сложилась бы по-другому. Но рассуждать о том, если бы да кабы – не наш удел. А я могу добавить лишь то, что с самим Горбачевым я довольно тепло пообщался в девяносто восьмом году, когда он по приглашению Илюмжинова приехал поддержать меня на матч с Анандом в Лозанну.

Михаил Сергеевич приехал как раз к моменту моего окончательного триумфа, присутствовал при вручении мне золотой медали Хуаном Антонио Самаранчем, слышал, как мэр Лозанны на званом ужине говорил, что такого ажиотажа, такого интереса к какому-то событию его город давно не испытывал. Он даже обвинил нас – шахматистов – в том, что в мэрию постоянно сыпались жалобы от обиженных болельщиков, которые часами простаивали в очередях, чтобы попасть в зал Олимпийского музея и вживую увидеть играющих гроссмейстеров. Горбачев проникся всеобщим настроением ликования, и у нас сложилась легкая, непринужденная беседа, после которой все последующие встречи оказывались очень теплыми и душевными. Горбачев приезжал с визитом в мою шахматную школу в Америке, принимал участие в некоторых мероприятиях Фонда мира, общались мы и на официальных встречах. Во время одной из них я как-то не удержался и решился спросить:

– Михаил Сергеевич, простите, если вопрос вам покажется бестактным, но тем не менее хочу спросить: что вы сейчас могли бы сказать о Яковлеве? Вы ведь так доверяли ему, всячески способствовали его карьере, а что в итоге?

Горбачев долго смотрел куда-то сквозь меня, сохраняя молчание, будто пытался рассмотреть где-то там, вдалеке, хоть какое-то оправдание для своего бывшего сподвижника, а потом сказал только одно:

– Анатолий Евгеньевич, я не хотел бы никогда и ни с кем говорить об этом человеке. – И для меня это стало лишним доказательством того, что мое восприятие Яковлева, мое к нему отношение было абсолютно верным и справедливым. Никого из своих покровителей Александр Николаевич никогда не ценил: ни Горбачева, ни Ельцина.

А Борис Николаевич Ельцин, в отличие от Горбачева, был человеком очень решительным. Когда мы с ним познакомились в далеком семьдесят девятом году, он точно не нуждался ни в чьих-либо советах, ни тем более в одобрении. Мы с Виталием Ивановичем Севастьяновым – прославленным космонавтом, который в то время был руководителем Шахматной федерации СССР, прилетели в Свердловск на встречу с болельщиками. В тот год мой родной город Златоуст собирался праздновать двухсотпятидесятилетие, и я пригласил Севастьянова, личность которого не могла не интересовать публику, поехать со мной на торжества в Челябинскую область. Севастьянов – уроженец Красноуральска Свердловской области – согласился с условием, что перед этим мы проведем встречу в Екатеринбурге. Сказано – сделано. И вот мы с Севастьяновым с шахматного конгресса в Пуэрто-Рико через Нью-Йорк и Москву прямиком отправляемся в Свердловск, где во Дворце молодежи нас встречает около трех тысяч человек. Надо заметить, что люди не расходились и ждали нашего приезда несколько часов, а мы опаздывали из-за не вовремя вылетевшего самолета. Прибыли мы, наверное, часов в 8, рассказывали о шахматах, космосе, отвечали на вопросы, после которых я еще проводил сеанс одновременной игры. Освободились около двух часов ночи и решили, что больше в совместные поездки по России, за исключением официальных мероприятий, ездить, пожалуй, не будем: слишком тяжелой получилась нагрузка. Ведь после сеанса хотелось и пройтись по городу, и поесть, и со всеми этими желаниями до гостиницы мы добрались только в пять утра, а в девять нас уже ждали в приемной первого секретаря Свердловского обкома партии – Ельцина.

Разбудить Севастьянова оказалось делом нелегким. Постоянная смена декораций настолько спутала сознание космонавта, что, когда его попытались поднять с кровати, он, уверенный в том, что все еще находится на другом конце земного шара, весьма недобро и с матерком поинтересовался у будившего, где он – растакой и разэдакий – так хорошо выучил русский язык. В конце концов, Севастьянов пробудился и, сообразив, что к чему, собрался очень быстро. Ведь нам еще накануне в красках описали, встреча с каким серьезным человеком нас ждет. Так, например, рассказали, что Ельцин, объявивший обком местом, свободным от курения, как-то застал за этим занятием двух руководителей отдела. Тут же собрал бюро и снял с должностей без всяких выговоров, занесений и прочих поблажек и отлагательств. В общем, мы понимали, что едем к мощному руководителю, умеющему держать в узде коллектив.

Ельцину, конечно, тоже доложили, какой колоссальный интерес вызвал наш приезд. И как только я сказал, что в Свердловске только один шахматный клуб на Уралмаше, а городского нет, Борис Николаевич моментально собрал совещание и вынес решение о начале строительства клуба методом народной стройки, заручившись нашим с Севастьяновым обещанием приехать на открытие. Мы были уверены в том, что на этом аудиенция у первого секретаря обкома завершится, но он выразил желание проводить нас до границы с Челябинской областью. Ехали кортежем из девяти машин, на условной границе остановились. Ельцин распорядился достать из багажника водку и какой-то провиант, чтобы отметить знакомство, выпить за дружеские и деловые встречи и на этом распрощаться. Пьем, закусываем, и в какой-то момент Борис Николаевич говорит:

– А я что-то не вижу, чтобы вас встречали с другой стороны.

– Да нет, Борис Николаевич, – отвечает кто-то из помощников, – вон там, посмотрите, метрах в двухстах, кажется, «Волга» стоит.

– Ах, да. Ну сходи, посмотри, что там за люди. Веди сюда.

Помощник возвращается в сопровождении человека, который явно нервничает и не имеет представления о том, зачем его позвали и о чем будут спрашивать. А вопрос Ельцин задал, нисколько не церемонясь:

– Ты кто?

– Я начальник Отдела пропаганды Челябинского обкома партии. – Человеку явно очень неуютно под буквально сверлящим взглядом Ельцина.

– Ты один сюда приехал?

– Один.

Ельцин театрально упирает руки в боки и спрашивает вкрадчиво:

– А где Воропаев?

– В Челябинске. – Приехавший за нами явно не понимает, почему его расспрашивают о местоположении первого секретаря Челябинского обкома.

– Значит, в Челябинске. – Ельцин шумно хлопает себя по ногам. – Я, значит, тут дорогих гостей провожаю. Со всей душой, значит. А у него корона с головы упадет поднять свою задницу и приехать встретить людей.

Человек молчит в полном оцепенении, не зная как реагировать. Впрочем, никакой реакции Ельцину и не требовалось. Помариновав беднягу еще какое-то время, он его благополучно отпустил, попросив передать начальнику буквально следующее дословное послание:

– Ничего другого я от Воропаева не ждал и всегда знал, что он мудак.

Не могу никак прокомментировать это высказывание Бориса Николаевича. Привожу его здесь лишь для того, чтобы у читателя сложился образ человека резкого в суждениях и словах, но при этом от слов и обещаний своих не отступающего. В начале восемьдесят первого года я получил от Ельцина поздравительную открытку и приглашение приехать на открытие построенного шахматного клуба. Конечно, мы с Севастьяновым тоже выполнили обещание и полетели в Свердловск.

После торжественных мероприятий Ельцин пригласил нас в сауну, и тогда я увидел в нем человека, который, безусловно, любит гулять на широкую ногу, но всегда держит ситуацию под контролем. Во всяком случае, в то время было именно так и никак иначе. В какой-то момент один из достаточно буйных гостей сабантуя разбил рюмку. Спустя мгновение в дверях появился спокойно плававший до этого в бассейне Ельцин и объявил не терпящим никаких возражений тоном:

– Раз начали бить посуду – пора расходиться.

И никто не посмел не то что ослушаться, а хотя бы попытаться поспорить. Гульба свернулась, беспрекословно подчинившись указанию Бориса Николаевича.

Следующие наши встречи с Ельциным происходили уже в Москве. Впервые мы увиделись в восемьдесят седьмом году, когда он исполнял обязанности первого секретаря Московского горкома КПСС. Тогда в преддверии матча с Каспаровым в Севилье я оказался в очень неприятной ситуации, когда в прессе постоянно мелькали статьи, порочащие мою честь и достоинство. О подготовке к публикации одной из таких статей в газете «Московские новости», которая в то время считалась рупором перестройки, я узнал от своего приятеля и соавтора нескольких книг – Евгения Гика. В издание обратился Тофик Дадашев – психолог, экстрасенс, помогавший по заданию Алиева Каспарову во время матчей против меня. Не знаю, насколько мощными экстрасенсорными способностями обладал Дадашев, не могу утверждать, что я постоянно чувствовал на себе воздействие неких потусторонних сил. Довольно сложно оказать воздействие на человека, который не слишком верит в существование чего-то сверхъестественного. Однако я и сейчас могу показать то место в Колонном зале, на котором сидел Дадашев, буравя меня взглядом. И признаюсь честно, действительно был момент в наиважнейшей партии, когда я внезапно почувствовал упадок сил. Но можно ли списывать это исключительно на влияние парапсихолога? Я не уверен. Во время тяжелых и длительных матчей, когда и моральное, и физическое напряжение доходит до предела, время от времени накатывает непреодолимая усталость, и это нормально. Тем не менее присутствие Дадашева в команде Каспарова никто не отрицал. И определенно какую-то помощь Гарри Кимовичу парапсихолог оказывал. Об этой помощи он внезапно и решил поведать миру. То ли поссорился с покровителями, то ли не получил ожидаемого, то ли просто проснулась совесть.