Анатолий Карпов – Жизнь и шахматы. Моя автобиография (страница 40)

Спустя какое-то непродолжительное время я в зарубежной поездке увидел в журнале снимок, где рекламирую те самые компьютеры. На фото я в Багио увлеченно разыгрываю партию с машиной. Встречаюсь с Юнгвиртом и, разумеется, требую объяснений, на каких основаниях идет реклама. Хельмут не смущается ни на секунду и тут же говорит:

– Слушай, извини, просто забыл тебе сказать, ну не дурак ли? Я же подписал от твоего имени замечательный контракт. – Потом я узнал, что условия контракта были действительно более чем прекрасными. Розничная цена этих игрушек составляла девяносто восемь марок, покупали их охотно, поэтому производство постоянно наращивало обороты. А Юнгвирт согласно договору получал по одной или две марки не с каждого проданного компьютера, а с каждого произведенного. По-моему, весьма неплохая прибавка к жалованью. Меня Хельмут, однако, заверил, что будет получать исключительно комиссию, а все заработанные средства на законных основаниях передаст мне.

– Вообще-то, меня не деньги волнуют, – отвечаю журналисту. – Советским гражданам надо согласовывать такие мероприятия, нам запрещено принимать участие в рекламе за границей. У нас в Союзе рекламы практически нет, а тут коммерческая реклама, о которой никто и нигде у нас не знает. Как можно было такое делать, не сказав?!

– Ой, слушай, я не знал… – на голубом глазу врет Юнгвирт. – Но тебе не стоит переживать. Деньги ведь приходят мне на счет. Никто и не узнает.

Не зная в то время, как с этим разбираться и разбираться ли вообще, я отпустил ситуацию, а вскоре Юнгвирт сообщил мне, что фирма разорилась и реклама прекратилась. Рекламу я действительно больше не видел, а проверить существование фирмы в Гонконге из Советского Союза было невозможно. Я и думать забыл об этом случае, но в восемьдесят четвертом году, накануне нашего первого матча с Каспаровым, представители той самой компании обратились в ФИДЕ с просьбой о рекламе шахматистами своей продукции. Кампоманес, разумеется, поинтересовался их прошлыми заслугами, и ему с гордостью поведали, что Карпов уже принимал участие в рекламе их товаров. Были запрошены соответствующие бумаги, из которых следовало, что в общем и целом, они перевели Юнгвирту по сегодняшнему курсу около миллиона евро. Президент Шахматной федерации Германии Альфред Кинцель тогда подтрунивал надо мной и вспоминал, как говорил мне, что Юнгвирт – проходимец. Мне, однако, было не до смеха. Выходило, что не просто реклама с моим участием шла по всему миру, но и деньги за нее по документам были получены, а доказательств, что деньги присвоил себе Юнгвирт, у меня нет никаких. Я сразу понял, что Алиев и Яковлев, узнав об этом, с удовольствием воспользуются возможностью обвинить меня в левых доходах и спровадить с арены далеко и надолго. Решить проблему можно было только с помощью суда. Последней возможностью подать заявление после всех согласований и избежать срока давности за подобные преступления в пять лет стало время середины моего второго матча с Каспаровым.

Скандал, конечно, случился очень громкий. Юнгвирт был не просто журналистом, а очень известным в Германии политическим обозревателем и никак не ожидал, что я буду с ним судиться, да еще и на его территории. Но я не мог этого не сделать не только из жажды торжества справедливости, но и потому, что четко понимал: если не подам в суд, Алиев и Яковлев тут же призовут меня к ответу. Тем более что первый матч я у Каспарова выиграл со счетом 5:3.

Сложно сейчас судить однозначно, что послужило истинной причиной моего последующего проигрыша, да и ни к чему. Историю с судом сторонники соперника использовали на полную катушку, чтобы потрепать мне нервы: постоянно звонили, вызывали, требовали каких-то объяснений. Но в любом случае лучше на какое-то время снять с головы корону, чем отправиться в тюрьму. Информационный взрыв случился перед началом одиннадцатой партии, и меня начали буквально одолевать журналисты и всякие спортивные и партийные деятели, трезвоня и днем и ночью с провокационными вопросами и публикуя ежедневно обличающие статьи. Мой моральный облик не полоскал только ленивый. Если учесть, что всей советской прессой в то время как раз руководил Яковлев, я не мог не догадаться, откуда выросли ноги у этой травли. Уступив в конце концов Каспарову, я пошел на прием к Яковлеву и без всяких обиняков сказал:

– Вы вольны болеть за Каспарова сколько хотите – это ваше право. Вы совсем не обязаны меня поддерживать, но зачем же устраивать настоящую травлю? Или я ничего не сделал для страны? Не поддерживал ее престиж все эти годы? Да и не только о престиже речь: за все мои шахматные годы я заработал для государства более трех миллионов долларов, а теперь государство поворачивается ко мне спиной. Почему?

– Да что вы, Анатолий Евгеньевич?! Это у вас какое-то ложное впечатление складывается. – Яковлев прикидывается невинной овечкой.

– Как же ложное, если каждый день выходит статья, где Карпова представляют злодеем, прохиндеем и чуть ли не врагом народа? Вы же контролируете прессу. Невозможно, чтобы вы об этом не знали. В «Правде» пишут, что я собирался остаться за границей после матча с Корчным, и еще много подобной ерунды, а люди, конечно, верят во всю эту ересь. Очень прошу вас, Александр Николаевич, отстаньте от меня, в конце концов!

– Да никто к вам даже и не думал приставать, Анатолий Евгеньевич. Вы ошибаетесь. Мы абсолютно с одинаковым уважением относимся и к вам, и к Каспарову.

– Да-а-а? – Мой собеседник явно считал, что своим заявлением сделал мне комплимент, хотя Каспаров едва стал чемпионом мира, а я удерживал этот титул десять лет и успел принести стране немалые дивиденды. Конечно, смешно было снова призывать моего собеседника об этом вспомнить. Как-то в разговоре я поинтересовался у Ивонина, почему Москва выделяет одинаковое обеспечение мне и Каспарову, за которым кроме Москвы стоит еще и весь Азербайджан. Я тогда заметил, что Гарри, в отличие от меня, еще ничего не заработал. Но мне ответили, что о заработке моем помнят ровно до того момента, как я сдал деньги в кассу.

– Конечно, Анатолий Евгеньевич. – Яковлев продолжает гнуть свою линию и дальше произносит то, что заставляет меня тут же пожалеть об отсутствии диктофона. – Признаюсь честно, – он наклоняется ко мне и вкрадчиво шепчет, – вас мы уважаем даже больше.

– Как интересно, Александр Николаевич. – Мне даже смешно. – А почему?

– Ну как же! – Он расплывается в добродушной улыбке, будто разговаривает с близким, но недалеким родственником. – Вы ведь стали членом партии в семьдесят девятом году, а Каспаров только в восемьдесят первом.

Я еле сдержался, чтобы не расхохотаться, и понял, что разговаривать о чем-либо с этим человеком совершенно бессмысленно. Он явно прикидывался простачком и не желал ни в чем признаваться. Яковлев, однако, решил пойти еще дальше:

– Скажу вам честно, Анатолий Евгеньевич, там наверху – и он многозначительно закатил глаза, – считают, что вы совершили огромную политическую ошибку, обратившись в немецкий суд, и очень просят вас отозвать иск.

– Как вы себе это представляете? Я хочу доказать свою полную непричастность к обману и отступать не собираюсь.

– Неужели вы не понимаете, что именно этот факт дурно влияет на вашу репутацию. Да и как вообще возможно, чтобы советский человек, член КПСС, вел дело и рассчитывал выиграть в суде ФРГ?

– Почему бы и нет, если у меня есть все доказательства совершенного на территории этой страны мошенничества в отношении меня? Делом занимается серьезная юридическая фирма, почему я должен проиграть?

– Но вы начали это дело, даже не посоветовавшись с аппаратом.

– Я бы обязательно посоветовался, если бы защищал честь КПСС, но речь идет о защите исключительно моего имени. Я оплачиваю ведение дела из собственных средств, никаких подробностей о его ходе вы не знаете. О чем мне советоваться?

– Как бы то ни было, решение о нецелесообразности вашего процесса принято, и иск вас просят отозвать.

– Позвольте, Александр Николаевич, эту просьбу не выполнить.

Он очень долго и внимательно меня рассматривал, будто взвешивал, что делать: прихлопнуть сразу или дать еще помучиться. Очевидно, решил, что наблюдать за последним будет куда интереснее, и сказал:

– Вы, однако, упрямый человек. Судитесь, Анатолий Евгеньевич, судитесь, а мы уж потом решим, что с вами делать. – Угроза очевидная и практически ничем не прикрытая. И этот человек пять минут назад рассказывал мне о своем большом уважении.

Суд тянулся довольно долго и проходил в Гамбурге, но после разговора с Яковлевым я понял, что игру будут вести в открытую и в Гамбург в очередной раз меня могут просто не выпустить. Я попросил своих адвокатов ходатайствовать о переносе последнего заседания в Западный Берлин, и они, к большой удаче, добились на это разрешения. Однако я не учел, что в представлении Советского Союза Западный Берлин всегда был самостоятельным государством и никакого отношения к ФРГ якобы не имел. На последние слушания съехалось огромное количество журналистов по меркам Германии. Мне устраивали пресс-конференции и приглашали выступать в телешоу, где постоянно выражали поддержку и уверенность в моей несомненной победе.