Анатолий Карпов – Жизнь и шахматы. Моя автобиография (страница 25)

– Думаешь, забывают вывозить мусор? – спросил Железняк, увидев выражение моего лица. Я дал понять, что не представляю, зачем бы понадобилось хранить такую «ценность». Когда мои слова перевели хозяину, тот с гордостью объяснил:

– А ведь это действительно ценность. Эти маленькие твердые овальчики дают жар не хуже сухого полена. Да, их хранилище напоминает свалку, но зимой эта свалка отапливает все наши угодья: и фабрику, и жилой дом.

А угодья, следует признать, были впечатляющими: красивый просторный дом, несколько цехов по производству масел разного отжима. Мне провели интересную экскурсию и, конечно, настояли на том, чтобы я попробовал их замечательное сырье. Вежливость сыграла мне на руку – я не смог отказаться, а маслины неожиданно оказались такими вкусными, что с тех пор я с удовольствием ем их в любом виде: оливки или маслины, вяленые, соленые или каламата, в масле или без него. Удивительно, каким образом в одно мгновение могут измениться у человека устоявшийся вкус и отношение к той или иной пище. С тех пор я уверен в том, что пробовать продукты, когда есть возможность, здорово именно там, где их умеют выращивать и правильно готовить: кофе в Италии, устрицы в Нормандии, а маслины, как оказалось, в Ницце.

Наше прекрасное пребывание на французском курорте, однако, закончилось курьезом. Выезжаем из гостиницы и не можем найти директора, обеспечившего нам такие замечательные условия. Вместо него за стойкой регистрации коммерческий директор, который не моргнув глазом предъявляет руководителю делегации Батуринскому счет – счет на всю команду (мужскую и женскую сборные и тренерский состав) за все дни пребывания без каких-либо скидок, и он – счет, конечно, – огромен.

– Как?! – Батуринский спал с лица. – Мы же договаривались!

– С кем? – развел руками француз. – У меня нет никаких документов.

Надо признать, что обрадованные свалившейся на нас удачей и найденными Сенокосовым местами в гостинице, мы и не подумали закрепить устные договоренности письменным согласием сторон. И вот растерянный Батуринский напрасно пытался что-то доказать строгому менеджеру:

– Директор обещал нам проживание совсем за другие деньги!

– Месье в командировке. Никаких особых распоряжений по поводу вашей группы у меня нет. – Француз оставался непоколебим.

– У меня есть средства, чтобы оплатить счет с обещанной скидкой. – Батуринский положил на стойку конверт.

– А я ничего не знаю ни про какую скидку. – Конверт, однако, со стойки исчез.

Батуринский побагровел, достал кошелек и, вытряхнув из него еще несколько тысяч франков, выделенные на дополнительные расходы, вывернул перед менеджером пустое портмоне:

– Все. Либо вы забираете это, либо вызываете нашего консула или представителя российского посольства.

Если бы француз на это решился, то мы опоздали бы на самолет в Москву, который улетал из Парижа. Денег потеряли бы еще больше, да и скандал получился бы хорошего международного уровня. Видимо, международные скандалы гостинице были не нужны, и нас все-таки выпустили, преподав отличный урок никогда и никому не верить на слово.

Произошедшее, однако, совсем не испортило как моих теплых впечатлений о Ницце, так и последующих отношений с Сенокосовым, с которым стали мы добрыми приятелями. Много было у нас встреч, поездок, серьезных разговоров о политике и теплого дружеского трепа ни о чем. А в девяносто четвертом году, когда послом во Франции был академик Юлий Алексеевич Рыжов, с которым были у меня прекрасные отношения, Ростислав на официальном приеме в посольстве в Париже передал в музейный фонд России настоящую реликвию – оригинальную карту обороны Врангеля в Крыму. Карту эту отцу Сенокосова удалось не только вывезти в эмиграцию, но и сохранить в прекрасном состоянии.

Та историческая передача случилась спустя двадцать лет после поездки в Ниццу, но мне кажется, что я до сих пор ощущаю на лице приятное дуновение средиземноморского бриза, а на губах соленый, чуть горьковатый вкус маслин.

Ну а в следующем после той олимпиады – семьдесят пятом году, когда я стал чемпионом мира, приглашения на турниры и выступления посыпались из самых разных стран. Не стала исключением и Франция. И снова Париж. Но уже совсем другой: чинный, роскошный, богатый. Прием на Эйфелевой башне, куда впервые был допущен шахматный мир, и я получаю золотую медаль Парижа из рук Жака Ширака, который был тогда мэром города. Это было настолько давно, что когда пару лет назад в парижской мэрии мне вручали очередную медаль, а я показал ту, почти пятидесятилетней давности, действующая мэр города сказала, что никогда даже не видела такой. О том, как быстро бежит время, напоминают призы, медали и кубки, а память восстанавливает картины прошлого так четко, словно все было только вчера.

В Париже семьдесят пятого я познакомился с графом Мо – одним из владельцев известной компании по производству шампанских вин «Moet et Chandont». Интересно, что до войны это были две разные фирмы, две семьи, которые выпускали шампанское, а объединило их участие во французском Сопротивлении. В своих подвалах и погребах укрывали они партизан и борцов с фашистами, что в корне изменило отношение семей друг к другу и превратило из конкурентов в союзников.

Граф Мо был кандидатом в мастера спорта по шахматам, поэтому в Париж он приехал специально для знакомства со мной и сразу же стал уговаривать:

– Анатолий, ты обязательно должен поехать в Шампань. Представь – выступление и сеанс игры в моем родовом поместье! Как же будут счастливы и благодарны мне соседи! И потом, ты просто обязан увидеть производство нашего шампанского. Поверь, это того стоит!

– Я бы с радостью, но это совершенно невозможно. У меня жесткий график. Я должен выступить в Ла-Рошель и в Гавре, потом прием в Париже на Эйфелевой башне, а на следующий день домой. Сроки командировки уже не сдвинуть. – Я отвечал с сожалением. Что говорить, конечно, мне хотелось поехать. До этого мой список производств, которые удалось посетить, конечно, не ограничивался машино- и станкостроительными заводами Челябинской области, но тем не менее предложение посмотреть на то, как делают вина, казалось изыском.

– А сколько тебе дают на переезд из Гавра в Париж? – Как любой руководитель, граф был настойчивым и пытался решить проблему.

– Всего день. – Я понимал абсолютную бесперспективность его предложения, но лицо моего собеседника неожиданно просияло:

– Отлично! Мы все успеем. Я прилечу за тобой.

На несколько секунд я потерял дар речи, потом переспросил:

– Извини, я не ослышался – прилетишь?

– Ну да! – Граф весело хохотнул, чрезвычайно обрадованный и гордый тем, что смог найти решение. – Я не только играю в шахматы, но еще и пилотирую самолеты. Так что доставлю тебя со всеми удобствами сначала в свою родную Шампань, а потом хоть в Париж, хоть куда скажешь.

И вот на небольшом спортивном самолете я пролетаю над замками Луары, над Орлеаном. Охватившего восторга не портят даже испуг и возносимые небу молитвы нашей спутницы – пожилой набожной женщины, сопровождающей меня по линии Общества дружбы. Она проклинает себя за то, что согласилась на перелет, графа, все это затеявшего, самолет, который ввиду своих размеров никак не может лететь спокойно и плавно, как большой пассажирский лайнер, и, конечно, меня – «дурака, которому не сидится на месте».

Вопреки ее ожиданиям, а возможно, и благодаря молитвам приземляемся в Шампани. Я выступаю и провожу сеанс в залах роскошного дворца, а следующим утром спускаюсь в погреба. Каждый встреченный человек здоровается с графом и улыбается ему самой радушной улыбкой, что сразу же поднимает и без того симпатичного человека в моих глазах. Выходит, он не просто рантье, не просто владелец бизнеса, пожинающий плоды с саженцев, что удобряли предки. Вовсе нет. Он рачительный хозяин, ведущий дела самостоятельно и полностью погруженный в свое дело, в котором определенно знает толк. Конечно, его производство меня впечатлило, естественно, что погреба поразили своим изобилием, но больше всего меня удивила работа, которую невозможно автоматизировать: работа по повороту бутылок. Каждый день люди занимаются тем, что в течение 7 часов ходят и поворачивают бутылки ровно на один градус. Работа, требующая огромной концентрации и четкости исполнения. И оплачивался этот труд, надо сказать, весьма неплохо, ведь имел очень неприятный побочный эффект в виде больных суставов кистей рук.

В общем, я нисколько не пожалел о том, что согласился на авантюру, тем более что граф доставил меня в Париж вовремя, как и обещал. Интересно, что впоследствии Мо каким-то образом и совершенно без моего участия познакомился и подружился с Сенокосовым. Вместе приезжали они потом и на турниры в Москву, и на мой матч с Каспаровым в восемьдесят шестом году в Ленинграде. А праздничный вечер и роскошный обед на Эйфелевой башне в семьдесят пятом запомнились мне еще и тем, что вместе с медалью мне вручили переведенную на французский язык книгу Ботвинника «Три матча Анатолия Карпова» о моей борьбе с тремя претендентами – Корчным, Спасским и Полугаевским. Вернувшись в Москву, первым делом звоню автору:

– Михаил Моисеевич, у меня есть сюрприз для вас.

– Какой?