Анатолий Карпов – Жизнь и шахматы. Моя автобиография (страница 21)

Если бы возникла необходимость из всех моих путешествий выбрать одну страну, оставившую наиболее приятные впечатления, то каким бы странным это ни показалось, но я бы выбрал Уругвай. Там удивительным образом уровень жизни, сервис и люди сочетаются самым правильным и самым уютным, на мой вкус, образом. Известно, что Монтевидео – самая безопасная столица из всех стран Латинской Америки. Там чужестранцу не угрожает ни грабитель, ни наркоман. Цены – доступные, жизнь – размеренная и немного неповоротливая. А сами уругвайцы корректны, предупредительны, достаточно культурны, толерантны и необычайно словоохотливы. Они больше напоминают не своих латиноамериканских соседей, а испанцев. И не только доброжелательной и открытой манерой общения, но и известной на весь мир необязательностью. Уверенно произнесенное «mañana» вовсе не будет означать, что обещание исполнится завтра, или через неделю, или даже через месяц. Но других недостатков не найти. И даже этот – достаточно существенный с точки зрения любого ответственного человека – недостаток не вызывает во мне раздражения ни по отношению к уругвайцам, ни тем более к испанцам. Ведь Испания из всех европейских стран – моя самая большая любовь.

По Европам, но не галопом

Любовь эта возникла самым естественным образом, ведь именно в Испании, в Мадриде, в турнире 1973 года я одержал первую личную победу. До этого победы, конечно, были, и важные, и не так уж мало, но был постоянный дележ первого и второго места, я был постоянно с кем-то вместе, с кем-то вровень, да и третье место буквально дышало в затылок. Так было в Москве в семьдесят первом году на «Мемориале Алехина» и на самом старом традиционном новогоднем турнире в Англии, который проходил в Гастингсе. Здесь стоит вспомнить, что этому событию предшествовал громкий шпионский скандал, когда в сентябре семьдесят первого года Лондон выслал из страны более шестидесяти дипломатов Советского Союза и дипломатические отношения между странами оказались на грани полного краха. До декабря никому не выдавали виз, поэтому можно смело утверждать, что два российских шахматиста – Карпов и Корчной – стали первыми ласточками, взмахнувшими крыльями в сторону восстановления отношений, когда отправились на очень значимый для Англии старейший турнир в истории шахмат, который проводится с тысяча восемьсот девяносто четвертого года. И если в наши дни этот турнир уже не слишком примечателен, то тогда считался турниром первого уровня, и было очень престижно стать победителем, что мы с Корчным и сделали, поделив первое и второе места. Чуть позже, в семьдесят втором, я играл в Америке, где три первых места распределились между несколькими шахматистами.

А в Мадриде наконец случился триумф. Сольный выход, туше всем соперникам, причем большим сильным гроссмейстерам. Первое место только мое, да еще и с большим отрывом от второго. Мог ли я сразу не проникнуться симпатией к городу, встретившему меня так благосклонно и подарившему мне столь сладостное ощущение победы? Мадрид завоевал мое сердце практически мгновенно и навсегда, а за ним в него проникла и вся Испания. Любовь особенно приятна, когда она взаимна. В любви Мадрида мне сомневаться не приходится, ведь если я иду по его улицам, меня узнают и сейчас.

Откуда, почему возникла в Испании такая огромная популярность шахмат, такой повсеместный и неподдельный интерес к игре, и по сей день остается загадкой. Логичны увлечения футболом и теннисом, в которых страна лидирует на мировой арене, но ничего подобного никогда не наблюдалось в шахматах до девяностых годов двадцатого века. За всю историю игры Испания подарила миру, пожалуй, лишь одного по-настоящему талантливого гроссмейстера – Артуро Помара, который в 13 лет на турнире в Хихоне сыграл вничью с самим Алехиным, и прославленный чемпион мира потом два года жил в Испании и занимался с Артуро. Помар прожил довольно длинную, как шахматную, так и обычную жизнь (он умер в две тысячи шестнадцатом в возрасте восьмидесяти четырех лет), но максимальный мировой рейтинг этот гроссмейстер имел в довольно далеком шестьдесят седьмом.

Именно поэтому мне сложно найти объяснение необычайно активному шахматному движению в Испании. Возможно, это связано с культурой сиесты. Что может быть лучше для испанца в жаркий день, чем сидеть в тени раскидистого дерева, лениво потягивать кофе или вино и так же неспешно, а возможно и бесцельно, переставлять фигуры на доске. А потом испытывать бурю эмоций – горечь поражения, досаду, гнев на несправедливость судьбы и удачу соперника – и жарко спорить, и что-то доказывать, и в пылу страстей даже позволить себе скинуть со стола слонов и коней, а потом как ни в чем не бывало вернуться к умиротворенной праздности игры, которая разрешает никуда не торопиться и даже почти не двигаться. Шахматы, скорее всего, позволяли испанцам проявлять и удовлетворять основные черты своего характера: неторопливость и даже лень (партию при желании можно играть хоть целый день, а то и неделю, а то и вовсе отложить на год до следующей встречи с соперником – в общем, пресловутое mañana во всей красе) с бешеным азартом, темпераментом и амбициозностью. Выиграл – и ты король. Проиграл – начинай сначала. Если ты не умеешь прыгать в длину или бегать марафоны, не факт, что у тебя это когда-то получится, а вот утереть нос соседу Хосе, ферзь которого сегодня оказался немного проворнее твоего, тебе вполне по силам. Может быть, это случится даже сегодня, а если не сегодня, то… (ну, вы поняли, значит mañana).

Возможность играть Испания предоставляла как ни одна другая страна. Шахматные турниры проходили по всей стране почти с такой же частотой, как корриды, и пользовались не меньшей популярностью. В Испанию можно было приехать в январе и целый год перемещаться по стране, не испытывая недостатка в работе. Турниры – одни чуть слабее, другие (в Мадриде и Лас-Пальмас) по-настоящему сильные – следовали один за другим, сопровождались рекламой и довольно существенными призовыми. А одновременно с игрой можно было и приобщиться к прекрасному. Ведь проходили турниры в основном в музеях и театрах. Да и сейчас эта традиция никуда не ушла. Турниры проводились и в Лувре, и в музее Ван Гога в Амстердаме, и в Третьяковской галерее в Москве.

Мадридский турнир семьдесят третьего года подарил мне удивительную встречу с детьми испанских республиканцев, которым с середины пятидесятых годов генералиссимус Франко позволил возвращаться в страну. Мне удалось познакомиться с тремя захватывающими судьбами, тремя уникальными историями, каждая из которых достойна отдельного романа. Испанские подростки, вынужденные покинуть родную страну, сначала оказались в специальном интернате на Волге, а затем из-за наступления фашистской армии вместе с интернатом были отправлены в эвакуацию в Уфу. Но это были не просто дети, а дети, в чьих венах бурлила кровь отцов – борцов за свободу и справедливость. Им претила сама мысль о том, что они вынуждены отсиживаться в укрытии, словно слабаки и предатели, когда совсем рядом бушует война. Когда тебе тринадцать-четырнадцать лет, ты не слышишь полутонов, не видишь оттенков. Мир разделен на черное и белое, и ты не можешь позволить себе спокойно существовать, в то время как тьма надвигается на свет, а зло близко к тому, чтобы растоптать и уничтожить добро.

Три отчаянных испанских мальчишки умудрились пробраться в военный эшелон и были готовы вступить в сражение с врагом. И одному из них, чье имя, к сожалению, не сохранилось в моей памяти, так как вскоре после знакомства этот человек погиб в автокатастрофе, удалось добраться до линии фронта, стать сыном полка и дойти с советскими войсками до Варшавы. Там он познакомился с девушкой и, женившись на ней, остался в Польше до возвращения в родную страну. Испанец имел боевые награды, по праву ими гордился и считал себя буквально вторым человеком на фронте, уступившем лишь сыну Долорес Ибаррури, ставшему Героем Советского Союза.

В отличие от своего ловкого друга двое других подростков – Эрнесто и Рауль – оказались менее проворными и были сняты с поезда довольно быстро. Скорее всего, к счастью, ведь шансы выжить у каждого в той ужасной войне были невелики. Эрнесто был сыном командующего Центральным фронтом республиканцев в Сарагосе. Его отец был последним, кого в сорок девятом году расстреляли по приказу Франко. Но тем не менее любовь к своей стране перевешивала в душе Эрнесто неприязнь к ее руководителю. И в начале шестидесятых годов он вместе со своей женой, москвичкой Тоней, принял решение вернуться в Испанию.

– Как встретила вас страна? – живо поинтересовался я при знакомстве. Меня всегда, с одной стороны, восхищала решимость людей начинать жизнь буквально заново, бросать всё, ставшее родным, дорогим, близким, и уезжать в никуда в поисках лучшей доли. А с другой стороны, решимость эта оставалась для меня загадочной и непонятной. Ведь приезжать в любую чужую страну и любоваться ее красотами – отнюдь не то же самое, что становиться ее гражданином. Мое отношение лишь укрепилось ответом Эрнесто.

– Сначала очень недоверчиво, – признался он. – Нам было предписано каждый день отмечаться в полиции. Постоянно проверяли, не сбежали ли мы, не ведем ли какую-то антифранкистскую деятельность. Но потом настороженность государства сменилась доверием. Причем в моем случае, я бы сказал, доверием довольно абсурдным.