Анатолий Иванов – Тени исчезают в полдень (страница 30)
– Убью паразитов! – хрипел Колесников. – Дом Фролки по щепке разнесу!!
Захар оттолкнул Филимона, пошатываясь, добрел до скамейки, почти упал на нее. И только тогда сказал шепотом:
– Не надо. Я знал… чувствовал…
– Нет, это не вы, Илья, делаете, а? – удивленно крутя шеей, спросил Устин Морозов. И повернулся к людям: – Что это они, а?
– А-а-а! – снова ринулся Филимон к Юргину. Илья, пятясь, выскочил в сени.
– Р-разнесу! По щепке! – ревел Филимон сзади, гулко топая по мерзлому снегу. Он, может, настиг бы Юргина, но его догнали выскочившие из избы люди, повисли на нем. – Пустите, говорю! Пустите, дьяволы! – вырвался Филимон.
«Купи-продай» сдернул вожжи с плетня, огрел жеребца и на ходу, боком, упал в сани…
С Захаром Большаковым Фрол встречаться долгое время избегал, почти до весны ходил без работы.
– Жизня… Гуляй себе! Хоть тросточку заведи, – усмехнулся Морозов.
Залечивший нос Илья Юргин жирно хохотал:
– На племя, должно, выделил тебя Захарка! Ишь, в работу не впрягает, как жеребца-производителя!
– Шутки вам! – угрюмо ронял Курганов. – А мне жрать скоро нечего будет.
– Пососи на ночь Стешкину губу – да спать, – посоветовал однажды Юргин.
Фрол опешил даже, быстро вынул затяжелевшие руки из карманов:
– Ах ты слизь зеленая!..
– А что? Раз ты не требуешь работы у председателя… – поддержал вдруг Юргина Устин Морозов. – Он тебя не только в тюрьму посадил… без решеток этих, но еще и голодом морит. Тюремникам-то хоть баланды наливают…
Фрол, и без того бывший на взводе, сорвался и побежал в конторку к председателю.
Захар встретил его спокойно, только выпрямился за столом да покатал желваком на худой скуле. Выслушав несвязные выкрики Фрола, сказал:
– Скотники нам требуются.
– Скотники?! – воскликнул Фрол. Ему вдруг показалось, что неспроста Большаков предлагает ему эту работу. – В отместку, значит? Быкам хвосты крутить?
– Не хочешь быкам – крути лошадям. Конюхи тоже нужны. Вся работа в колхозе такая…
– Л-ладно! – зловеще произнес Фрол. – Посмотрим еще, кто кому больнее мстить будет…
– Мне больнее уже не сделаешь…
– Это посмотрим. Во всяком случае, постараемся, – пообещал Фрол на прощание.
На другой день с утра пошел на конюшню.
Со Стешкой по-прежнему жил как чужой. Завтракал, глядя в чашку, уходил молча на работу. Редко-редко скажет разве слово-другое за ужином. Сапоги снимать ее не заставлял больше, разувался сам, но спать с ней ложился как с бревном.
– Фролушка… Долго ли… – начала было она как-то зимой. Но он бросил ей коротко:
– Не вой.
– Думала ли я о такой жизни, когда от Захара…
– О чем думала, того и добилась.
Это был у них первый, самый продолжительный после свадьбы разговор.
Конец зимы и весну прожили по-старому. Стешка иногда начинала прежнюю песню, что не на такую жизнь надеялась, что в доме ничего нет. Но Фрол или отвечал прежним «не вой», или ничего не отвечал.
Летом Стешка развела полный двор цыплят и гусей. Фрол, проходя по двору, со злостью пинал неповоротливых, распаренных квохтушек и шипящих, как змеи, гусынь. Но когда Стешка принесла откуда-то поздней осенью четырех розовых поросят, он спросил:
– А это зачем?
– К весне выкормлю, лето погуляют, а к следующей зиме деньжат огребем…
Фрол ничего не сказал. Но, выбрав время, когда Стешки не было дома, перерезал всех поросят, а заодно всех кур во главе с петухом, всех гусей, оставленных на расплод. Поросячий визг и ошалелые куриные крики стояли над всей деревней. Когда прибежала побледневшая Стешка, он объяснил ей коротко:
– Чтоб не слыхал я больше хрюканья да кудахтанья. Развела тут вонищи!
Стешка как стояла, так и села на заснеженное крылечко, опустив чуть не до земли руки, словно и их надрезал Фрол.
Месяца два после этого ходила как прибитая. Он молчком – и она молчком. Наконец разжала свои резиновые губы:
– Ну что же… Так-то вроде и лучше. Не как иные-некоторые. Охозяйствовались, словно прежние кулаки. А ты – бедняк-пролетар.
Удивленно глянул Фрол на жену, хотел вроде спросить, что, мол, сие значит – «бедняк-пролетар», да махнул рукой. А назавтра и вовсе забыл об этом разговоре.
Перед Новым годом объявили, что скоро будет отчетно-выборное колхозное собрание. На собрания Фрол ходил, слушал, о чем спорят, но сам в споры никогда не вступал.
– Нынче осенью-то перестояла полоса пшеницы за глинистым буераком, – сказала вдруг Стешка утром того дня, на которое назначено было собрание.
Фрол громко и сердито фыркнул у рукомойника, выгнув горбом широкую спину.
– Намолотили с той полосы, говорят, всего шестьсот пудов. А ежели на недельку бы раньше, всю тыщу взяли бы, – продолжала Стешка, подавая ему завтрак.
– Тебе-то откуда знать? Счетовод выискался!
– Так ураган повыбил пшеницу. Сам Захар говорил – тыщу пудов худо-бедно уродило. И коли бы не проворонили недельку-то, до бури управились бы… Лишних четыреста пудов колхознику плечи не оттянули бы, сусеки бы тоже не развалились, выдержали.
– И так с голодухи не пухнешь пока! – обрезал Фрол жену.
Собрание должно было начаться после обеда. Фрол пришел с работы пораньше, сказал с порога:
– Собирайся.
– Сейчас, сейчас! Надень вот эту тужурку.
– Дура! Давай новый полушубок. Пимы новые достань. Шарф покупной…
Стешка нехотя полезла за вещами.
– Конюшня-то твоя тоже… смех, а не конюшня колхозная. Решето решетом. На днях заглядывала – снег сквозь стены пробивается. И хоть бы лесу не было в колхозе! Что зимой мужикам делать! Навалили бы ельника, а по весне перебрали весь конный двор. А?
– Переберем. Все видят, что к лету завалится она. Ее и строили на время.
– Не в том дело, что видят. А раз видят, и говорить легче – сразу поймут. Вот ты бы и поговорил на собрании.
– Чего мне! Другие поговорят, коли надо.
– А ты не жди других, ты сам наперед. И про конюшню, и про хлебную полосу за буераком. И нынче хватит… – Стешка подошла к мужу с полушубком, но не протянула его Фролу, а прижала к своей груди. – Слышь, нынче и хватит. А при следующем собрании я тебя еще надоумлю, про что говорить. И все увидят – заботишься о колхозном-то. И Захар увидит…
Фрол, закручивавший портянку, глянул снизу вверх на Стешку.
– Что, что? – сунул ноги в валенки, тяжело разогнулся. – Ну-ка, ну-ка, об чем ты?..
– Ей-богу, Фролушка, клюнет. И об личном подсобном хозяйстве ты не печешься, без корысти живешь, не как иные-прочие. Курей и тех порубил.
– Вон ты куда стелешь! Ловко… – сквозь зубы выдавил Фрол. – Без корысти я, говоришь? Бедняк-пролетар?
Фрол вырвал у жены полушубок. Стешка испуганно отступила шага на два.
– Конечно… Сколь тебе еще на конюшне-то торчать? За конюха я бы в любое время замуж выш…
Она оборвала на полуслове, потому что Фрол подошел к ней, сгреб в кулак лопнувшую на груди кофточку, нагнулся к самому Стешкиному лицу.