Анатолий Григорьев – Судьба калмыка (страница 37)

– А зайдем, посмотрим.

– Давай зайдем, раз уж пришел.

– Пожалуйста! – и Максим шире открыл двери избы.

Участковый, пригнувшись, шагнул за порог и остановился, привыкая к полумраку. Электрического света не было. Тусклый свет пробивался из двух маленьких окошек, наполовину забитых фанерой и тряпками, позволяя видеть в избе только очертания ее внутренней утвари. Ребятишки спали, съежившись на нарах под каким-то тряпьем. Топилась печка, и через дырки в стене играли блики огня. Бурливший котел источал неприятные запахи. Участковый оглядывал нары и покачивал головой. Он чуть не оступился в щель на полу, плохо прикрытую доской.

– Подпол есть?

– Есть, – кивнул Максим и отодвинул доску.

Участковый, чиркая спичками и нагнувшись, заглядывал туда, морщил нос.

– Что там? – глянул он на Максима.

– Уборная. У детей нет одежды и обуви бегать по нужде на улицу.

Страж порядка понял откуда идет основное зловоние. Они вышли на улицу.

– Правда, что ты зоотехник? – пытливо глядел он на Максима.

– Правда. До войны закончил ветеринарный факультет, давал стране мясо, кожу и шерсть, – глядя куда-то на вершины гор ответил Максим.

– Ладно, живи как-то! – и хлопнув его по плечу пошагал к баракам, – Пацанов береги! – крикнул он на ходу.

Глава 14

Весна укрепляла свои права. Прошедший март убрал снег с бугров и вершин гор, и рыже-черные плешины влекли к себе все живое. Птички и куры весело греблись на освобожденных от снега буграх, скот выщипывал до земли бурые стебельки и вгрызался в начинающую зеленеть траву. Горные козлы часами простаивали на выступах отвесных скал, греясь на солнце, небрежно поглядывая на беснующихся внизу собак, неспособных забраться к ним.

Около калмыцкой избы, стоящей на косогоре и к тому же на бугре, снега не было уже давно. Калмычата бегали босиком, да и местные ребятишки, приходя сюда, сбрасывали свои рваные обутки и носились кругами вокруг избы. Здесь их никто не гонял, не ругал и вдоволь наигравшись они усаживались вокруг топившейся под навесом летней печки, грелись, жарили пластики картошки, слушали заунывные песни старух. А еще их угощали калмыцким чаем и изредка маханом. Но от угощения большинство пацанов отказывалось, их дома за это страшно ругали. Пользовались угощением или смельчаки или совсем голодные. Неожиданным гостем и постоянным дегустатором калмыцкой пищи оказался местный пацан Толька. Хотя толком было непонятно где он живет. То у одной тетки, то у другой, то надолго исчезнет. Говорят он был детдомовский. И если появлялся то обязательно с калмыченком Харой. Они появлялись обычно поздно вечером, когда под навесом уличной печки у калмыков собиралась уже наигравшаяся ребятня. Они незаметно подсаживались в кучу ребятишек и поймав взгляд на себе какой-нибудь старухи, Толька улыбался, махал рукой:

– Мендуть, (Здравствуйте, бабушка.) Ээж Алтана – Алтма!

– Э-э, Тулюк! Мендуть!

– Ямаран бээнет? (Как поживаете?)– важно спрашивал их Толька.

– Ханжанав сэн (Спасибо, хорошо.) – отвечали старухи, – Жомба ухэ? (Чай пить?)

– Мэн, мэн, (Да, да) – кивал он.

– Тулюк – хальмг? (Толька – калмык?) – смеялись старухи.

Выставив ладонь с растопыренными пальцами в их сторону он важно приподнимался и тыкал себя в грудь:

– Бичке! Тулюк – урус! (Не надо! Толька – русский!)

Вот тут и начинался хохот. Визжали калмычата и тряслись в смехе, слезясь, старухи. Калмычата прыгали и радостно кричали:

– Тулюк – хальмг – урус!

Русские пацаны удивленно таращили глаза. Они не понимали калмыцкой речи.

– Ну, ты Толян даешь!

А он, прихлебывая чай, небрежно отвечал:

– Они же учатся говорить по-русски, почему мы не можем на ихнем?

– Дак это ж, калмыцкий! – утверждали с каким-то значением пацаны.

– А хоть бы японский. Все люди разговаривают меж собой.

Пацанам крыть было нечем.

– А, этот Харка, че он все молчит? Кто он?

– Это мой детдомовский кореш, у него сердце больное. Когда их везли сюда в Сибирь, по дороге, у него умерли все родные, они с меньшим братом вдвоем остались. Потом они с чужими калмыками жили в райцентре, побирались. А потом его брата свиньи сожрали на ферме. Сам видел. Вот после того у него сердце заболело, и он стал всегда молчать. Невесело ему.

– Да ты че, Талян, как это свиньи сожрали?

– А так! Когда жрать нечего у свиней из корыт корм таскали. Ну, а свиньи сами голодные, разорвут кого хошь.

– А он тоже детдомовский?

– Да, вместе с ним там мы. Он-то русский плохо знает, а там блатата старшая, каждый подзатыльник хочет дать, да и чтоб прислуживал ему. Его-то каждый может обидеть. Вот я и согласился в детдоме вместе с ним, чтобы защищать его.

– Да брось ты, Толян, защитник нашелся! – насмешливо потянул долговязый Колька Кудрявцев.

– Слабо, говоришь? – вскочил и взъерошился Толька. И вдруг выхватив из-под штанины что-то блестящее, похожее на нож, согнулся, рас-топырил руки и дико заорал, – А ну, сучье, подходи по одному!

Пацанов от печки ветром сдуло. Первым, падая и спотыкаясь, кинулся прочь Колька. Остался один Харка, который радостно смеялся:

– Маладеса Тулик!

Старухи тоже застыв на мгновение от увиденного, крутили го-ловами и чмокали губами, приговаривая:

– Ех, Тулюк, мектэ! (Ах, Толик хитрый!)

Калмычата, убежавшие от страха в избу, осторожно выглядывали из сеней. Толька дружелюбно махнул им рукой:

– Нааран гхартн! (Проходите сюда!)

Калмычата не решались.

– Мэн, мэн! (Да, да!) – кивали им старухи.

Постепенно калмычата вернулись. А разбежавшиеся пацаны кричали из темноты:

– Мудак ты, Толян, поймаем, яйца вырежем! Калмычне продался! Маханом дохляцким провонял! Пойдешь домой – подкараулим, по зубам получишь.

– Ну, суки, берегись! – и Толька ринулся в темноту. Послышался дружный топот ног.

– Перепорю! – неслось из темноты.

Вскоре он вернулся. Старухи осуждающе глядели на него и покачивали головами, тыкая на нож у него в руке.

– Тулюк, болшго! (Толик, нельзя!)

А он, подойдя ближе к ним, стал снимать блестящую фольгу из конфетных бумажек, обнажив обыкновенную палочку, выструганную в форме ноже. Старухи задыхались в смехе, передавая друг другу палочку, калмычата тоже визжали.

Темнота молчала. Посидели немного у печки-костра. На ночь еще подмораживало. Калмычата, зевая, стали заходить в избу. Харка нерешительно топтался, потирая глаза.

– Алтма, Алтана, Болжана унтх Харка, Тулюк? (Алтма, Алтана, можно спать Харке, Толику?) Кибитка хальмг? (В избе калмыков?)

– Мэн, мэн, айда избам (Да, да, пошли в избу), – встали старухи, – Тулюк! Вошка-блошка, килоп хальмг кибитка! (Толик! Вошки-блошки, клопы в калмыцкой избе!)– и они демонстративно стали почесываться.

– Не первый раз! – отмахнулся Толька, – Пошли, – подталкивал он Харку в избу, – Переночуем, а там видно будет. Они-то вот меня к себе пускают на ночевку, а вот тебя мои тетки не пустят к себе. Вот такие дела у нас с тобой.

Слухи о том, что Толька сбежал из детдома и обретается у калмыков на Колонке, донеслись и до Толькиных родственников. Знаменитая трактористка Катерина – родная его тетка по отцу – не вылезала неделями и месяцами из лесосеки и не могла им заниматься. Когда доводилось им встречаться, она кормила его, давала десятку-другую на мелкие расходы. Мыла его, выискивала вшей, штопала одежонку и все твердила:

– Толька, блядь ты такой, смотри, не залезь куда, да не кури! Ой, горе ты мое! У тебя ж махорки полные карманы.

– Не курю я, теть Катя, это для обмена.

– Ну смотри Толька, горе ты мое! Кольку-то с Вовкой когда видел?

– Давно, – братья где-то в других детдомах были, – Слышал – сбежали. Куда – не знаю. В колониях пацаны знакомые говорят – нету их.