Анатолий Георгиев – Мажоры СССР (страница 21)

Зримым свидетельством этой неприхотливости был ассортимент чековой продуктовой «Березки» на Сиреневом бульваре. Имея задачей максимально высосать из сограждан эквивалент валюты, магазин тем не менее поражал убожеством набора на прилавках. Никаких хороших вин из Европы, особых деликатесов или местных специалитетов. Отсутствовало даже оливковое масло прямого отжима («экстра вирджин»). Кофе был представлен преимущественно в виде растворимого — тогда мы поголовно по нему с ума сходили.

По сути, все, что предлагала тогда эта «Березка», — отражение тогдашней мечты народа о хорошей жизни, то, чем при должном усердии можно было разжиться через знакомых в торговле (в том же «Елисеевском» при несчастном Соколове)[41]. Сегодня ассортимент в какой-нибудь «Пятерочке» в Подмосковье куда более разнообразен. И нам в те времена приходилось многое изобретать, по сути, заново (пиццу, пасту с соусом или гамбургер), чтобы хоть как-то выйти из положения, имея под рукой весьма ограниченный выбор доступных продуктов и весьма туманное представление о конечном результате.

Не скажу, что у нас все получалось: тот же соус бешамель почему-то упорно превращался в клейстер, а булочками для бургеров, приготовленными по рецепту из журнала «Бурда моден», можно было колоть орехи. И пустеющие полки магазинов, в свою очередь, превратились в барьер для нашей тяги к сублимации хотя бы на гастрономическом поприще. Как же мы смеялись, читая опубликованную тогда книгу Елены Молоховец, которая писала: если у вас ничего дома нет, а надо накормить нежданных гостей, спуститесь в погреб и отрежьте полфунта ветчины… Ветчину тогда мы видели исключительно на картинках в «Книге о вкусной и здоровой пище».

Но все равно мы пытались, и что-то у нас получалось: мы были молоды, полны энтузиазма, нам было что обсудить с друзьями, было чем закусить и даже находилось что выпить, несмотря на происки Лигачева. И на нашей небанальной кухне было тесно, но очень здорово и душевно. И даже выпендривались мы как-то по-дружески, не обидно для других.

Эх, хорошие были времена! Ни зависти, ни злобы среди своих, только надежда. И я чувствовал себя крепким хозяином, уже взвалившим на свои плечи, несмотря на возраст, множество семейных забот и даже дачу, которую мне доверили родители, уехав работать в Анкару.

И каково же было мое замешательство, когда я снова почувствовал себя маленьким мальчиком, приехав к предкам в гости в Турцию и оказавшись полностью на их попечении! Неожиданные повороты преподносит нам порой судьба!

Уроки выживания на переломе эпохи

Скорый поезд София — Москва устало приближается к путевому упору первого перрона. Позади остались трудный маршрут через разъяренную Румынию, охваченную восстанием против Чаушеску, и мои метания между Киевским и Белорусским вокзалами (расписание полетело ко всем чертям), постоянные звонки в железнодорожную справочную и страх за жизнь матери. Она возвращается из Турции, чтобы завершить защиту докторской диссертации, но время для поездки выбрано явно неудачное.

Поезд наконец встает. Я встречаю усталую мать, обнимаю ее и принимаю чемоданы.

— Как ты? — задаю актуальный, но глуповатый в нынешних обстоятельствах вопрос.

— Да уж, натерпелась страху, — делится мама. — В Стамбуле офицер по безопасности предупредил: будут стрелять, ложитесь на пол. Но все обошлось. Бегала по вагонам какая-то вооруженная шпана, но без последствий. Сигареты просили. А перед глазами стоят румынские дети: босиком в снегу, тянущие руку за милостыней к проходящему вагону… Ого, какая красная!

Мать переключается на мою новую «шестерку» и с довольным видом обходит ее по кругу, с интересом разглядывая мою четырехглазую красотку с буквами «ЗП» на номерном знаке.

— Представляешь, — довольный, делюсь я, пристраивая чемоданы в багажник, — только забрал из магазина, поехал на учет ставить — нужно здание было объехать, — как меня крутануло на ровном месте. Вот где страху натерпелся.

Мы выезжаем с площади у Белорусского вокзала, традиционно забитой машинами. Если и есть в Москве шанс встрять в пробку, то это здесь, в районе Брестских.

— Как же вы сейчас тут живете? У нас в Анкаре такого наслышалась…

— Ага, я так и понял, когда от вас нам три недели назад посылку передали. Макароны, кетчуп, печенюшки…

— А что ты удивляешься? По телевизору показывают пустые прилавки, народ разные ужасы рассказывает.

— Все не так уж плохо, мам. Не верь, что по телевизору болтают. Ты бы еще в Кашпировского поверила… «Даю установку…» «Ты не собака, ты свинья…»

Мы вместе смеемся над анекдотом, который я недавно рассказал родителям в письме и которым пятилетний сын вывел из транса у телевизора другую свою бабушку.

— В общем, — продолжаю я прерванную тему, — все и вправду не так уж плохо, но приходится крутиться. Утром встаю и объезжаю все приличные магазины в районе. Хорошо, сейчас морозы, но что делать, если оттепель вдарит, ума не приложу… Балкон забит мясом в картонных коробках (еще обмотал их фольгой для изоляции), в морозилке упаковка сливочного масла на двадцать кило — примерзла, не вытащить… В коридоре мешок картошки — а куда ее еще денешь — и мешок сахару. Хорошо, что талоны ввели летом. Я у родни и приятелей набрал и разом целый мешок через знакомых в магазине выкупил. А у тебя дома холодильник забит замороженными грибами, а шкафы — крупами и солью.

— Экий ты добытчик! — хвалит меня мама: в ее представлении мужик всегда мужик, а жена не просто замужем, но за мужем.

Она снимает шапочку — машина наконец прогрелась — и встряхивает короткой прической. В ушке посверкивает «ландыш золотистый» — сережка в форме цветка с жемчужинкой. Видя мой взгляд, мама кокетливо дотрагивается до камушка:

— Помнишь?

Еще бы мне не помнить! Летом всей семьей отдыхали в Чешме под Измиром, на берегу знаменитой Чесменской бухты, где в морском сражении наши потопили турецкий флот. Мать пошла купаться и утопила сережку: замочек расстегнулся, и она соскочила. Я вовремя услышал мамины стенания, попросил оставаться на месте, а у немцев-соседей по пляжу — маску и трубку для подводного плавания. Доплыл, нырнул тройку раз — и нашел! Чудо!

— Я в честь твоего подвига написала поэму в гомеровском стиле. Про деяния славного героя на дне морском, в царстве Посейдона. Планирую зачитать вам на Новый год!

— Послушаем, послушаем…

Я вдруг резко торможу и прижимаюсь к бровке. Не выключая двигатель, чтоб мама не замерзла, бросаюсь через сугробы у обочины в магазин у дороги. Через десять минут возвращаюсь обратно, радостный как слон, нашедший связку бесхозных бананов.

— Вот! — предъявляю удивленной маме причину своего броска и своей радости. В моих руках две баночки с майонезом.

— Не поняла? — еще больше удивляется мама.

— Что непонятного? Едем, вижу, тетки в авоськах тащат майонез. Значит, где-то поблизости «выбросили». И дают по две банки в руки. Вот я и тормознул наудачу. А удача любит смелых, глазастых и тех, кто быстро соображает!

— Глазастый… — восхищается мама.

— А что делать? Хочешь жить — умей вертеться. Главное подспорье — моя «ласточка», — я любовно глажу рулевое колесо, — без нее никуда. А еще нам нужна морозильная камера.

Мама удивленно требует пояснений.

— Такой аппарат сейчас можно приобрести. Здоровая бандура, но у тебя на кухню встанет в аккурат. Весь балкон поместится, — поясняю я, имея в виду свои запасы скоропортящегося мяса. — Ты лучше расскажи, как там папа.

— Папа — сложно. Ты же его знаешь: ничего мне не рассказывает. А сам хмурым с работы возвращается. Его тут на днях из ЦК заданием напрягли: надо в тюрьму турецкую передать подарки товарищам из Курдской рабочей партии от наших коммунистов. Вот он и крутится, ищет решение, чтобы с местными журналистами отношений не испортить.

— Вот же ж! — в сердцах восклицаю я. — Самим тут жрать нечего, народ потихоньку звереет, а они все туда же: помощь братским компартиям!

Кто эти «они», маме объяснять не нужно: эти «они» — и наши кормильцы последние десять лет, и источник нашей сегодняшней головной боли. Отец потому и ушел из ЦК, что не понимал, что происходит, но и, видя бездействие отдельных «товарищей», по сути, установку на саморазрушение аппарата, уже не хотел участвовать в развале страны. Не сказал бы, что у него и у меня есть догадки, куда все идет, но ощущение грядущей беды нарастает.

А за окнами предновогодняя Москва. Горят «снежинки» иллюминации на столбах, народ спешит за подарками, настроение хоть и слегка тревожное, но уже праздничное. И не хочется думать ни про разрушенную Берлинскую стену, ни про бесславную гибель Чаушеску, о которой только что объявили по радио, ни про болтуна Горбачева, который тащит нас в пропасть. Скоро наступит новый 1990 год, и мы, как издавна принято, надеемся на все хорошее и на счастливое избавление от всех наших страхов.

Мы не знаем, что пройдет всего полгода — и страну захлестнет продовольственный кризис, когда с полок магазинов сметут последнее, что там еще оставалось, и про удачу с майонезом придется забыть навсегда. Что еще через год в Москву войдут танки, и в ночь ожидания штурма я прокачусь на своей «ласточке» в первый и последний раз по пешеходному Арбату, когда буду возвращаться за новой партией добровольцев, добиравшихся до Белого дома, несмотря на комендантский час. Что все закончится плохо в стране, попавшей в руки проходимцев, умело дирижирующих толпой, которая снесет памятник Дзержинскому и подвергнет публичному осмеянию бывших коллег отца на Старой площади.