Анатолий Ехалов – Живи вечно (страница 11)
Спите себе волки
В логове своем,
Пронесите ноги
Через лес бегом.
Вот и лес остался
За моей спиной,
Все еще не скоро
Попаду домой.
Вьюга разыгралась,
Так и валит с ног,
Но иду упорно,
До костей продрог…
За плечами сумка,
В сумке той дневник…
С круглыми пятерками
Вернется ученик.
Замелькали в поле
Огоньки домов…
«Напекла, наверное,
Мама пирогов…»
Вот крыльцо знакомое,
Снег лежит вокруг…
И скорей по лесенке,
В двери – «стук да стук»
На пороге папа
Руку подает…
На рыбалку с сыном
Завтра он пойдет…
Мама обнимает
Своего сынка,
Я кричу: «Скорее
Дайте пирожка!»
…В ту ночь уже за чаем я прочитал эти свои строки родителям. Мать моя была потрясена. Сначала она не поверила, что это сочинил я, но когда отец, учитель сельской начальной школы, подтвердил, что, скорее всего, это написано мною, а не кем-то другим, мать заставила меня переписать стихи в тетрадку. Рано утром она сбегала к соседям и почитала им мои стихи. Стихи соседям понравились, они тоже были немало удивлены, что в нашей деревне завелся хоть и маленький, но поэт…
Потом родители собрались на реку полоскать белье. Меня они не взяли. Матушка положила мне на стол чистую тетрадь и карандаш и наказала строго, чтобы к их возвращению я написал новое стихотворение. Мне хотелось поудить окуней, но я повиновался. С матерью моей даже отец, имевший в деревне непререкаемый авторитет, не решался спорить.
Полдня я маялся за столом, пытаясь хоть что-то накарябать в тетрадке. Я пытался сказать поэтическим слогом что-то про освоение Сибири, строительство Братской ГЭС, покорении космоса… Увы, вчерашний дар оставил меня…
После обеда я снова ушел в интернат. Была метель, колючий снег, темное небо без звезд… Не было только стихов.
Я еще не знал, что примерно в то же время большой поэт Николай Рубцов застигнутый в дороге ночью написал:
«Погружены в томительный мороз
Вокруг меня снега оцепенели,
Оцепенели маленькие ели,
И было небо темное без звезд…
В такую ночь я был совсем один…»
НА БОЛОТЕ
Тихо в лесу, только лист под ногами шуршит, да слышно, как холодные капли с голых ветвей падают на землю, похожую на цветное лоскутное одеяло.
Утром, когда на болото собирался, бабушка предупредила:
– Что ты, Господь, с тобой. В лес собрался! На Ерофея не ходят по лесам да болотам. А ты не знал? На Ерофея то мученика лешие безобразничают весь день и ночь, а к утру, после пения первых петухов, проваливаются сквозь землю на всю зиму, пока весной не оттают. Народ в этот день в леса не ходит.
Но я пошел. Мало ли каких сказок бабушка еще нарассказывает. И зря не послушался.
За Ванеевым за речкой в подлеске, которым столько раз проходил на болото, вышел я на торную тропу, и подивился:
– Это ж, сколько по ней ягодников и грибников прошло, что бы так ее натоптать? – Я встал на нее и бодро зашагал, хотя видел, что идет она по касательной к болоту.
– Люди знают, – подумал я.
Через полчаса я вышел на старый заросший покос. Болото осталось за спиной. Я снова встал на тропу и пошел назад. Через сорок минут я вышел на другой покос, на котором давно не гуляла коса, затянувшийся дурной травой.
– Что за черт! – выругался я, оставил тропу и пошел на болото напрямик.
Обратно я возвращался уже в сумерках довольно уставший. И только вступил я в приболотье, как тут же под ноги угодливо попалась мне такая же хорошо убитая тропа.
Я соблазнился встать на нее, не хотелось лезть через чапыжник. И я пошел этой тропой и скоро вышел на заросший покос. Я пошел обратно и снова вышел на покос. Стало не по себе. Я вернулся, в лесу эту тропу пересекла другая, которая, явно вела в деревню… Я слышал, как в деревне лают собаки… И я пошел. К ужасу моему я опять выбрался на заброшенный покос. Я вспомнил бабушкино предупреждение про нечистую силу, которая беснуется в эту ночь по лесам.
Было уже темно. И тут я услышал, что за моей спиной раздался отчетливый стук копыт…
– Вот оно, – похолодел я, и машинально отступил в кусты…
Удары копыт повторились совсем рядом, я замер. Сквозь ветки я увидел прямо перед собой жуткие очертания какого-то лохматого лесного чудовища. Огромный глаз его тускло отсвечивал. Он видел меня…
Я взвыл! И тут же раздался страшный треск, существо это ринулось от меня в заросшие покосы и тут же исчезло, и только грохот копыт долго еще отзывался эхом в пустынном лесу.
В календаре земледельца о Ерофее говорится так:
– «С Ерофея холода сильнее.
С Ерофея зима шубу надевает. На Ерофея – буйствуют лешие. Они «дурят в лесах»: бродят, … кричат, хохочут, хлопают в ладоши, ломают деревья, гоняют зверей и проваливаются. На Ерофея лешие пропадают.»
Я не помню, как я выскочил в деревенскую поскотину. Тускло и покойно горели огни в домах. Я утихомирил сердце и постучал в первый попавшийся дом. Там жили родители моего одноклассника. До своей деревни было еще километра три.
– Кого хоть видел я приболотье? —Спросил я их за чаем.
Они засмеялись.
– Это Серко. Бывший колхозный конь. Конюх умер, некому стало его обихаживать. Вот он и поодичал. Набил в лесу троп, пасется на старых покосах.