Анатолий Ехалов – Мальчик с котомкой. Избранное (страница 13)
Семья у Травина жила в райцентре и на участке не появлялась. Знали, что есть у него жена Зара, которая мед сильно любит.
– Ты Григорий Александрович не переживай. На фронт тебя не отправят. Ты у меня на броне.
У Катыри страх, что его заберут на фронт, непреодолимым был. А носил он искусственный глаз. И так по виду не видно было, что калеченый. И в военкомате этих подробностей никто не знал.
Он пришел на медкомиссию, они глянули: «Ага, здоровый. На фронт.»
Он видит, что забирают уже. Достал глаз и в карман спрятал. Врач говорит: «Подождите, а что у вас с глазом? Ах, так у вас глаза нет? Ну, все, не годен.»
Катыря выйдет, глаз вставит и опять, как полноценный человек…
Следующая комиссия – опять забирают. Говорит: « Я был вынужден тогда этот глаз выбросить, без глаза ходить.»
Он себя считал гармонистом. Музыкантом считал, и любил этим блеснуть. Приедут в участок начальство или уполномоченный какой, все к нему: послушать гармошку да медовухи выпить.
И девки его – нарасхват. Вечером ему дома не давали отдохнуть: «Иди нам поиграй в красном уголке.»
Он любил, когда его просят. Играет с напрягом, сопит, глазом сверкает. Нет девкам женихов. Девки Катырю затискают, зацелуют, а какой толк от Катыри…
Так и завяли они без женихов. Война кончилась, разъехались по городам.
А в деревне на берегу большой реки, где Лахов в избушке жил, была у Катыри пасека.
Там была запань, в которую ловили сплавляемый лес и вязали из него плоты. От камня был протянут к берегу трос и привязан к ершам или быкам, вкопанным в землю. А в устье сплавной реки трос вязали к огромным соснам. И вот это сооружение держало запань, ловушку из бревен опять же, которую удерживали этими тросами. Леса набьется, трос натянет так, что он гудит: «ду-ду-ду…»
Порой, давление такое соберется, все эти крепления с корнями вырывало из земли.
Катыря в сплавном деле специалист был. Его держали там вроде наставника, чтобы молодежь обучать.
– Работаем с утра до ночи. – Рассказывал Катыря. – Слышим: «Цак, цак, цак». Это значит, либо начальник лесоучастка, либо военком едет из района на коне. Военком уже повоевал, был ранен, без руки вернулся, капитан…
И вот он встанет на горе перед камнем на лошади. Как памятник стоит. Выглядывает молодежь. А те уже бледные от волнения. Их черед на войну идти…
Вызывает: « Петров, Иванов, Сидоров выходи строиться!». И повел их в город на отправку.
Парней в поселке не стало, мужики еще раньше ушли. Один начальник участка на коне да Катырло с гармошкой, от которого толку нет.
…Бабы в войну тосковали сильно. Особенно те, которые вдовы, которые перестарками остались.
А Катыря сложен был хорошо. И мужские достоинства при нем были в порядке. Только на женщин он, как мужик, внимания не обращал. И даже прятался, рассказывал, от них, то на чердаке, то в кладовке.
Бывало, выглянет в окошко одним глазом: «Ой, опять идут эти волосатые!»
И на чердак!
– Это потому у меня к женщинам интересу нет, что я на фронте газов хватанул. А кто газ схватил, тот на половину только мужик.
А может, и на нервной почве у него такая беда приключилась. Постой-ка у расстрельной стенки!
Так и не женился Катыря, хотя баб к нему бегало много. Пошарит иную, посопит, а толку нет. Медку в плошку положит: «Ешь, милая! Это все, что могу…»
А вот начальник лесоучастка, тот ни одну, более, менее, красивую бабенку или девку не пропустит мимо.
Этого Травина прислали в тот же день, как мужики ушли на войну.
Верхом на коне, в гимнастерке, в портупее, он носился вдоль сплавной реки и кричал на баб так, что, на другом конце поселка слышно было. Ему бы на фронте полком командовать, а он пристроился в лесу бабами управлять.
Бывало, загонит девок в воду с баграми затор разбирать. Вода ледяная, ноги сводит, а он кричит на них, на берег не выпускает.
Все знали: хочешь работу полегче получить, расценки повыше – ложись под начальника. Не ляжешь, загнобит, загонит к черту на кулички и там силой возьмет. Или вовсе без работы оставит, без заработка, подыхай с голоду.
Глава 14. Некому жалеть
Не зря тревожился Николай Житьев, отправляясь на фронт. Не зря. Платониде в ту пору тридцать лет исполнилось. В девках была красавицей, а в бабах еще, кажется, краше стала. Не смотри, что четверых родила и выкормила, что тяготы солдатки на плечи легли, не сломалась, не завяла.
Стать природная осталась, грудь высокая, шея лебединая… Оденет в праздники платье крепдышиновое, обтечет ее материя, прильнет к стану, к бедрам, ногам, волнуется на ветру, сердца мужские волнует…
Но пришла и Платониде очередь ложиться под разгулявшегося, потерявшего все моральные границы начальника участка Травина.
Однажды по весне пришел он за лошадью в конюшню.
Платонида кормила лошадей.
– Хочу предложить тебе новые условия, – сказал
Травин, хищно оскаляясь. – Добавить тебе еще единицу в штат. Все тебе полегче.
Платонида насторожилась.
– А от меня тебе лично премия будет. Тут у тебя никого больше нет? – Сказал он, оглядываясь – Веди на сеновал, пообщаемся. Исстрадалась, поди, без мужика-то.
И Травин игриво хлопнул ее по заду.
– Давай, давай, поторапливайся! Замаялся я с вами, бабы…
– Это, что такое? – вспыхнула Платонида.– Нашел подружку для утех. Мало тебе, что ты девок портишь, на баб переключился?
– Давай, не ерепенься, – жестко сказал Травин -. Некогда мне.
– Вот и проваливай, – понесло Платониду – А не то, как возьму скребок.
– Скребок? – Спросил Травин с угрозой.– Кошка скребет на свой хребет. Кто ты есть, чтобы со мной так разговаривать? Ты бы лучше за порядком следила в конюшне. Запустила тут все…
Он вывел коня во двор, вскочил на него и, уезжая, сказал, как бы, между прочим:
– Завтра можешь не выходить на работу. Приказ я подпишу вечером. В конторе расчет получишь.
– Да что же это такое делается? – Охнула Платонида. – Куда же я с ребятами-то?
– Думать надо лучше. Как одумаешься, можешь найти меня. Я пока оставляю дверь открытой.
…Жаловаться было некому. Никто не мог подтвердить домогательства начальника к солдатке Житьевой, да и на люди выносить этот сор она бы не посмела.
А вот приказ, который написал Травин на увольнение, изобиловал недостатками в ее работе. И было трудно возразить на то, что лошади не получали до нормы сена, что не хватало овса, что крыша прохудилась и текла, что в конюшне было холодно…
На все лето Платонида осталась без работы. Лето они еще пережили благополучно. грибы, ягоды, овощи, рыба, а в зиму вошли с тревогами.
Пришла Авдотье похоронка на мужа. Погиб Данила Андреянович, мурановски й дружок, Георгиевский кавалер, кавалер ордена Красной Звезды, под Курском сложил голову уварский атаман. Вслед за этой бедой пришла другая: убралась на кладбище и сама Авдотья.
Совсем стало грустно. И с Ленинградского фронта идут вести невеселые. Затяжные оборонительные бои, голодаюший город, голодающие защитники. И в ларе с мукой у Житьевых запас истощился.
…Уже в конце октября это было, снежок кое-где выпадал и не таял, пришел с запани взволнованный Катыря.
– Я, девка, сегодня едва в штаны не напустил. Натерпелся страху, – рассказывал он Платониде. Зашел на болото посмотреть, не осталось ли клюквы, чтобы знать по весне, где журавлиху брать. И вижу, лось задранный лежит. Видимо, только-только эта драма случилась. Хотел было отрезать от ляжки кусок, да только наклонился, а в кустах рев страшенный, и медведь встает…
Рявкнул на меня, и только кусты стрещали, убежал.
А я не посмел дальше хозяйничать. Поскорее убрался восвояси.
Платонида не стала жалеть Катырю, а ушла домой, ни слова не говоря, взяла большой берестяной заплечный пестерь, нож, которым муж бил скот, острый, как бритва, и почти в пробеги побежала на указанное Катырей место.
Катыря говорил правду. На небольшом верховом болотечке, который в народе именовали Лакомцем, нашла она задранного лося, около которого валялся брошенный Катырей нож.
Было тихо. Только сорока, усевшаяся на чахлую березу, докладывала затаившимся птицам и зверью лесные новости.
Платонида огляделась. Если медведь сторожит добычу, то, верно он здесь, в этих кустах.
Унимая страх и нервную дрожь, Платонида обратилась к воображаемому медведю: