Анатолий Чехов – След в пустыне (страница 12)
Запах сетей и просмоленных канатов, запах водорослей, смешанный с душистым настоем соснового леса, как будто сам лился в легкие, хотелось дышать и дышать, хватать всей грудью налетавший из темноты тугой воздух.
Куранову до слез жалко было оставлять все это, покидать своих товарищей и уезжать неизвестно куда, неизвестно в какую жизнь, но он должен был ехать. Тайный спор с Горновым еще не был закончен.
После обмена сигналами с берегом из темноты возник силуэт военного корабля.
К причалу пришвартовался с потушенными огнями «большой охотник», на берег сошли три человека в морской форме, спросили у Куранова и начальника заставы, как пройти к госпиталю, где был Горновой, растворились в темноте ночи.
На корабль возвращалась целая группа. В центре Куранов увидел коренастую угловатую фигуру Горнового, рядом с ним шла Анна и по другую сторону — ее отец, старый рыбак в брезентовой робе, сапогах и кожаном картузе, молчаливый и опечаленный.
Горновой шутил и смеялся, что-то говорил Анне, показывая на корабль у причала. Поравнявшись с Курановым, обрадованно раскинул руки.
— Сержант! Что ж ты не приходил! А я ждал тебя!
Не успел Куранов ответить, как Горновой порывисто привлек его к себе и крепко обнял.
— Дошло ведь письмо-то! А? — вполголоса проговорил он. — С меня причитается, авось свидимся. — Так же быстро отстранив от себя Куранова, он с размаху ударил ладонью о его ладонь, потряс ему руку.
Лейтенант казался совсем выздоровевшим. Не верилось, что всего месяц назад он в бреду метался на койке, выкрикивая команды, разрывая на себе рубашку. Он был бесконечно рад, что приехали его друзья, что он чувствует себя бодрым, возвращается в строй. Даже разлука с Анной не угнетала его, наверное, он еще не сознавал, что через несколько минут ее не будет рядом.
Куранов поклонился Анне. Она ответила, лишь на секунду отведя взгляд от Горнового. С выбившейся из-под платка прядью волос, с приоткрытыми губами, она словно хотела что-то сказать и не говорила, стесняясь присутствующих. Даже когда Горновой наклонился к ней и на прощанье поцеловал, Анна не проронила ни слова.
Моряки пошли по причалу к своему кораблю. Вобрав голову в широкие плечи, раскачиваясь на ходу, будто под ним была уже палуба, шагал лейтенант Горновой.
Раздалась негромкая команда, звонки машинного телеграфа, приглушенно заработал мотор. Корабль, вспенивая винтом воду, отвалил от причала.
— А-ня! Не ску-чай! Жди! — сложив ладони рупором, крикнул Горновой.
Таким и запомнил его Куранов, оживленным, заявляющим громким голосом всем и каждому, что он жив, здоров, любит славную девушку, спасшую ему жизнь, возвращается в море.
Куранов стоял рядом с Анной и ее отцом. Ничего уже нельзя было увидеть в пустынном пространстве, только белели гребнями бьющие в сваи причала волны.
Они с Анной пошли вверх по тропинке, сзади тяжело поднимался отец.
Остановившись на гребне дюны, Анна коснулась Куранова рукой и сказала:
— Спасибо. Больше провожать не нужно…
Ветер выжимал из глаз слезы, парусом надувал гимнастерку, метался в ветвях, сбивая на землю шишки и сучья. По-прежнему мчались облака, и казалось, что сосны валятся им навстречу, снова выпрямляются и машут верхушками в ту сторону, куда ушла Анна.
Через несколько дней Куранов уехал в действующую армию.
Все это настолько ярко всплыло в памяти, будто произошло совсем недавно.
Он сидел на песчаном пляже и смотрел, как одна за другой накатывают на берег волны, такие же, как и тринадцать лет назад. В руках у него был алюминиевый портсигар, единственное связующее звено между ним, Горновым и Анной.
Фотография Анны под плексигласом на крышке портсигара хорошо сохранилась. Сам портсигар был сделан умело, без грубых узоров, какие обычно выковыривали солдаты на своих котелках и табакерках. Ниже ободка, удерживающего фотографию, были выгравированы едва заметные буквы «А.» и «М.» и дата — двадцатое сентября сорок четвертого года.
Когда Куранов ехал сюда, то представлял, что поговорит с Анной обязательно на берегу моря, там, где она впервые увидела Горнового. Но все произошло проще. Дойдя по тропинке до бывшего «филиала госпиталя», Куранов постучал в дверь и, когда Анна вышла, сказал:
— Я должен передать вам эту вещь…
Анна взяла из его рук портсигар и стиснула так, что побелели пальцы. Она словно ждала чуда, ждала, что вслед за портсигаром появится и сам, радостный и оживленный лейтенант Горновой.
— Как неожиданно… — проговорила она. — Вы служили с ним? Когда вы видели его в последний раз?
— Тогда же, когда и вы, там, на пристани, — кивнул Куранов в сторону причала и подумал: «Не с этой вестью я хотел бы к тебе приехать».
Анна, будто что-то припоминая, окинула Куранова быстрым взглядом. Видно, только сейчас она узнала его.
— Я вам расскажу, как попал ко мне этот портсигар, — проговорил Куранов.
— В прошлом году мне пришлось лечь в хирургическое отделение: открылась рана. Было это на Камчатке… На соседней койке оказался бывший моряк, работает он сейчас в промысловой бригаде, ходит на Командорские острова за морскими котиками.
В первый же день я увидел у него портсигар. Сначала он не хотел мне ничего объяснять. Я рассказал ему о лейтенанте, о вас… Сказал, что меня переводят в Прибалтику и я обязательно вас найду. Он долго молчал, курил, потом ответил: «Это самая дорогая для меня память. Только по справедливости, верно, надо ей передать».
Анна, не глядя на Куранова, молча слушала.
— Через месяц после того как ушел отсюда, лейтенант принял корабль, тоже «большой охотник». Человек, передавший мне портсигар, служил на этом «охотнике» боцманом. Поздней осенью два наших корабля вышли в море на свободный поиск. Настигли немецкую подводную лодку, завязали бой. На помощь подлодке немцы выслали свои корабли. «Охотник» Горнового не мог выйти из боя: носовой отсек был затоплен, машина не работала. Лейтенант отдал приказ уцелевшим перейти на другой корабль и уходить, сам до последнего снаряда прикрывал их отступление…
Куранов замолчал. С застывшим выражением лица стояла Анна, глядя куда-то в сторону моря. Неподалеку играли на отмели дети, громкий смех и визг наполняли воздух. За детьми бегал щенок с тоненьким, веревочкой, хвостом, ловил всех за пятки, лаял и ошалело лакал морскую воду.
— Может, я не должен был это говорить, — пробормотал Куранов. Ему показалось, что Анна вот-вот упадет, такое белое у нее было лицо.
— Нет, — ответила она, — вы должны были передать, все равно больнее не будет… Ну, а вы? Как воевали, как живете?
В сущности Куранов затем и приехал, чтоб рассказать о себе. Он мог сказать, что воевал честно и недаром получил Золотую Звезду Героя. И во всем, что бы он ни делал, был Горновой, был с ним каждый день, каждый час, навсегда вошел в его жизнь.
Но в этом вопросе Анны: «А как вы?» — он чувствовал горечь: «Вот ты, Куранов, жив, а Горновой погиб…»
— Ну, что я, — сказал Куранов, пожимая плечами, — воевал, как все, после войны служил на Камчатке, теперь перевели опять сюда…
— Женаты? — спросила Анна.
Куранов секунду молчал.
Как сказать ей, что жена не стала ему другом, что все эти годы он не мог забыть Анну и мечтал встретиться с ней? Да и можно ли говорить это сейчас, когда Анна, казалось, думала: «У тебя есть семья, а у меня ее нет, потому что нет Горнового. Разве это справедливо?»
— Женат… — нехотя ответил Куранов. Совсем иначе представлял он себе разговор с ней. Анна была сейчас такая же чужая, как и тогда, много лет назад.
— И дети есть?
— Дочка, — ответил Куранов и неожиданно улыбнулся.
Эта невольная улыбка как будто смягчила Анну.
— Не знаю, согласитесь ли вы со мной, — проговорила она, — но я все же скажу. Есть люди, которые, хотят этого или не хотят, направляют жизнь других…
Куранов насторожился: Анна как будто читала его мысли.
— Тот, кто хотя бы раз встретился с таким человеком, становится сильнее и душевно богаче на всю жизнь. Сравнивая себя с ним, знаешь, как поступить в самую трудную минуту. И никто — слышите? — никто и никогда не сможет заменить его собой.
Анна замолчала, потом добавила:
— Может быть, я тоже не должна это говорить. Но так лучше… И не грустите: у вас есть все, чтобы считать себя счастливым.
КАЗБЕК, НА ПОСТ!
Над вершинами сосен с ревом пронесся «мессершмитт», за ним, блеснув металлом на солнце, — два истребителя. Где-то рядом ухнула сброшенная «мессером» бомба.
Моргун спрыгнул с подножки полевой кухни, головой вниз нырнул в блиндаж. Секундой позже в укрытие метнулась собака: мелькнул тощий бок с выпирающими ребрами, задние лапы с клочьями невылинявшей шерсти.
Лежа на боку, Моргун ругал и Гитлера, и «мессершмитты», морщась от боли в руке, только недавно залеченной в госпитале.
В ответ на его выразительную речь непрошеный гость рявкнул из-под нар и забился в угол.
С самого утра сегодня Моргун приметил эту собаку: нет-нет да и высунется из кустов темная клинообразная морда с настороженными ушами, поведет носом, улавливая запахи, идущие из-под крышек котлов, и снова скроется.
«Откуда ты взялся? — все еще морщась от боли, подумал Моргун. — Дивизия тылы подтягивает, в лесу частей полно, передовая гремит — от такого шума любой зверь убежит…»
Он выглянул из блиндажа.
На залитой солнцем поляне стояла, как широкая кастрюля на колесах, его полевая кухня. Сквозь зелень густого тополя виднелся крытый брезентом «ЗИС», где хранились продукты, левей, под кустами, валялись консервные банки из-под тушенки. «Куда же бездомной собаке и прибиться, как не к моему кашному агрегату», — подумал Моргун.