Анатолий Чехов – Передаю цель... (страница 27)

— Потому, наверное, что у нас некуда в самоволку ходить, — со скрытой иронией отозвался Приемышев.

Корабль быстро приближался, направляясь к причалу. Низкое, страдающее бессонницей солнце, сутками бродившее по небесной дозорной тропе, ярко осветило белые усы бурунов у форштевня.

На тихом ходу корабль подошел к причалу. Донеслись звонки машинного телеграфа. Ютовый матрос бросил чалку. Старшина ловко подхватил ее, накинул петлей на привинченный к бревенчатому настилу кнехт.

По трапу сошел командир корабля, поздоровался с Приемышевым и Шауро. Вслед за ним сошел на берег солдат-пограничник, доложил о прибытии:

— Товарищ капитан, рядовой Климанов прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы.

— Здравствуйте, товарищ Климанов. Капитан При- емышев Иван Дмитриевич, — назвал себя начальник заставы.

Ничего примечательного во внешности Климанова капитан не увидел: светлые глаза, пшеничного цвета брови, с мелковатыми чертами лицо. Сам высокий, худой. Шея тонкая, шинель висит, как на палке. («С физподготовкой, наверное, не ладит)». Внешность — обычная для новобранцев. Разве что настороженный взгляд, которым окинул Климанов старшину и капитана, да плотно сжатые губы говорили о том, что «возраст его души», как определял сам капитан, больше, чем возраст в паспорте… Но утомленный вид Климанова можно было отнести и за счет морской болезни. Баренцево море и не такого укачает…

От внимания капитана не ускользнуло, что Климанов казался удивленным; его, нарушителя дисциплины, встречали начальник заставы и старшина.

В этом был еще один тонкий расчет капитана: на новом месте у солдата должна начаться новая жизнь и от того, как его здесь примут с первых шагов, во многом будет зависеть его собственное отношение к себе, к своему поведению.

Климанов так же официально представился и старшине Шауро.

— Здравствуйте, товарищ Климанов, — спокойно ответил старшина и протянул руку.

Старшина Шауро принял с корабля почту, пограничники распрощались с моряками, направились к заставе.

Исподволь наблюдая за Климановым, капитан Приемышев проверял, какое впечатление складывается у него от нового места службы, состоявшего, как шутили солдаты, из трех основных частей: неба, воды и камней.

Климанов шел рядом со старшиной, казалось, безучастный к тому, что видел, хотя, как заметил капитан, с некоторым любопытством посматривал по сторонам. Перепрыгивая с валуна на валун, он покачнулся, едва не потерял равновесие, словно оправдываясь, сказал;

— После моря и на суше, как на волне качает…

— Это точно, — подтвердил старшина. — Скажи спасибо, что вусмерть не укачало.

— Болтанка, в общем, была, — подтвердил Климанов.

Разговор сам собой угас.

Как почувствовал капитан, вновь прибывший солдат был не из разговорчивых.

Из-за скалы, нависавшей над тропой, усеянной крупной галькой, показалось бревенчатое строение заставы, внешне неказистое, но прочное.

— Вот и дом наш родной, — сказал старшина так, как будто показывал не казарму, а дворец. На лице Климанова отразилось лишь выражение замкнутости и уныния: то, что для старшины было действительно домом родным, не только выстроенным собственными руками, но и выстраданным сердцем, для Климанова была лишь казарма и несколько построек вокруг нее — конюшня, склад, домик офицерского состава, заброшенные на край света.

Капитан уловил эту разницу в восприятии «дома родного» старшиной и Климановым. Пожалуй, только начальник заставы знал, сколько вложил Иван Никитич Шауро труда и смекалки в строительство заставы. Как ни старались солдаты, когда строили казарму, а в первую зиму — стоит прижать морозам — на потолке выступает иней. Начнут солдаты пол мыть, на полу вода замерзает.

Весной — в тот год Приемышев ездил в отпуск, вернулся и не узнал заставу: все строения не только оштукатурены, но и побелены. С тех пор жили не тужили: сухо, тепло.

Климанов, конечно, ничего этого не знал да и, наверное, знать не хотел, и капитан решил не торопить события, дать новичку осмотреться, привыкнуть к новым товарищам, к нелегкой в условиях Заполярья пограничной службе.

В работе и заботах прошло около месяца. На заставе нет тайн. Да никто и не делал тайн из поведения Климанова, всегда замкнутого, готового ответить резкостью, а то и грубостью на любую попытку сблизиться с ним.

Капитан Приемышев с первых дней брал его с собой на службу, ходил с ним в наряды, поручал старшине и сержантам заниматься с ним отдельно, но никто не мог сказать, что Климанов обжился на заставе, чувствует себя нормально, с душой, добросовестно несет службу. Порой дело доходило и до пререканий с младшими командирами, и капитан уже принял решение наложить на Климанова строгое дисциплинарное взыскание, когда произошел из ряда вон выходящий случай…

По календарю еще числился сентябрь — первый месяц осени, а побережья Кольского полуострова уже коснулось холодное дыхание полярной зимы. Резко сократился день. Чаще стал завывать пронизывающий ветер, приносить с собой заряды мокрого снега. Непрерывно штормило Баренцево море — день и ночь разбивались с пушечным гулом пенные валы о гряды прибрежных скал.

В этот памятный для капитана Приемышева день Климанов дневалил по конюшне и, занятый уборкой лошадей, наверно, не слышал, когда в помещение вошел начальник заставы.

До слуха капитана донесся тяжкий вздох, затем всхлипывания. Солдат, взрослый человек, замкнутый и нелюдимый по характеру, что называется ерш-ершом, плакал горькими слезами.

Капитан не стал спрашивать, в чем дело, тихо вышел из конюшни, решив дать Климанову успокоиться. Вызвал он его к себе лишь на следующий день.

Климанов вошел в канцелярию заставы с привычным ожиданием разноса. Но разноса не последовало. Капитан только и проговорил, указав на место рядом с собой:

— Садись, Михаил…

Тот вскинул глаза, удивленный необычным обращением, и остался у двери.

— Садись, — повторил капитан. — Разговор будет долгий.

Климанов сел на край стула, положил красные, обветренные кисти рук на колени, уставился в пол.

— Рассказывай, что у тебя случилось.

— Я не знаю, о чем вы, товарищ капитан…

Капитан достал карточку взысканий и поощрений

Климанова:

— Вот изучал твою «трудовую книжку», — сказал он. — Одни тут выговоры да наряды вне очереди. Два раза на гауптвахте сидел. Не надоело так жить? На нашей заставе тоже не лучше дело идет. Значит, и я должен взыскания давать?

— Вам виднее…

— А что на это твой отец скажет?

— У меня нет отца…

— Капитан промолчал.

Климанов еще ниже опустил голову, негромко добавил:

— Погиб в экспедиции…

Капитан на какую-то минуту задумался. Видимо, здесь и был ключ к характеру трудного солдата. То, что у него не было отца, безусловно, вызывало сочувствие, но нельзя же расслаблять молодого парня жалостью! Климанов не должен думать, что его судьба исключительная.

— Я тоже рос без отца, — сказал капитан. — Погиб в тридцать втором году от кулацкого топора. Было мне в ту пору всего шесть лет, а у матери кроме меня еще четверо. Я — старший.

Иван Дмитриевич неторопливо стал рассказывать о своем детстве, о том, как для того, чтобы зимой учиться, каждое лето ходил со стадом, сначала подпаском, потом во время войны пастухом.

— Приходилось и на себя зарабатывать и матери помогать. И это в самые тяжелые годы. Хоть и росли без отца, но были не хуже других: на фронт и теплые вещи и продукты посылали…

— У вас, наверное, мать настоящий человек, если одна без отца пятерых вырастила, — сказал Климанов.

— А твоя, что ж, не настоящая?

— Замуж вышла…

Иван Дмитриевич прикусил губу. Так вот в чем дело! Мать Климанова, видимо, вскоре после смерти отца вышла замуж, а сын этого не простил, не принял отчима. И пошла вся жизнь, как говорят солдаты, «наперекосяк».

— Когда?

— Два года назад…

— …Из дому уходил?

— Два раза… В первый раз на полгода, а потом целый год до армии дома не был. Письма не писал.

— Веселая картина получается. Теперь понятно, — проронил капитан. — Наверняка «дружки» объявились, в компанию затянули, стали водить на «дела». А потом не знал, как и от дружков отвязаться? Так, что ли?

Климанов еще ниже опустил голову.

— …Колесил по стране, бродяжничал, — продолжал капитан, — по случаю зарабатывал, так по мелочи, когда голод подпирал. Обрадовался, когда в армию призвали, но только поначалу. Сразу же дала себя знать «вольная» жизнь: дисциплина не понравилась, и пошло у тебя все вкривь и вкось.

Теперь уже Климанов с нескрываемым удивлением смотрел на капитана:

— А откуда вы все про меня знаете? Я ведь ничего вам не говорил. В карточке взысканий биография моя не записана, в паспорте тоже…

— Да уж знаю…

— А может, я от компании не отстал, может, я и сейчас такой?