Анатолий Безуглов – Отвага (страница 86)
Дежурный в проходной знал меня как облупленного, но до того дотошно и внимательно проверял мои документы, что я чуть было не… расхохотался. Но вовремя понял, что границу, отделяющую точное выполнение требований службы от голого формализма, он не переступил, и простил двухминутную задержку, Дежурный поздравил меня с возвращением из отпуска и, прищелкнув каблуками, браво козырнул:
— Здравия желаю, товарищ лейтенант!
Я протянул ему руку:
— Здравствуйте, сержант! Как тут дела?
— Полный ажур, товарищ лейтенант.
Постамент и на нем — исковерканные, оплавленные остатки недавно сбитой нами, мишени я увидел сразу, как только вышел из проходной внутрь городка. «Значит, уже привезли и установили… Молодцы, быстренько». Около этого своеобразного монумента толпилось десятка полтора солдат, и среди них, кажется, был мой Кривожихин.
Я подошел к ним. Оплавленный, искореженный, почерневший дюраль, как некая страшная бесформенная скульптура, был укреплен на железобетонном постаменте. На нем же, снизу, в металлической рамке табличка:
«Радиоуправляемая мишень, которую воины нашего подразделения сбили первой ракетой во время учебно-боевого пуска на полигоне на высоте… столько-то метров, при скорости… столько-то километров в час, такого-то числа такого-то года…»
Увидев меня, Кривожихин бросил руку к пилотке:
— Товарищ лейтенант! Солдаты нового пополнения осматривают сбитую мишень. Докладывает помощник командира взвода старший сержант Кривожихин.
— Спасибо. Вольно, товарищи! Ракету, которой была сбита эта мишень, готовил расчет… вот его расчет, старшего сержанта Кривожихина Василия Михайловича. Так что тут немалая его заслуга.
— Ракета — оружие коллективное, товарищ лейтенант, — широко улыбнулся Кривожихин. — Все к этому руку приложили: и разведчики, и стартовики, и наведенцы… Весь коллектив.
По-моему, это была самая длинная речь моего замкомвзвода — с тех пор, как я его знаю.
Капитан Лялько, которому я по уставу обязан был представиться, сидел в канцелярии со своим заместителем. Но я его сразу и не узнал — командир батареи сбрил усы.
— Ладно, — сказал он, когда я доложил. — С благополучным! И, как говорится, до свиданьичка, здравствуй и прощай! Допущен к экзаменам в академию и вот уже делишки сдаю. Скоро уеду. Удивляешься, что я без усов? Надо. Чтоб не очень выделяться. А то там, в столицах, все оглядываться начнут… Ты вот что, Игнатьев: иди оформляй возвращение, мы потом с тобой поговорим, я хочу тут побыстрей закруглиться… Не обижаешься?
— За что?
— Тогда дуй. А мы тут поработаем.
Майора Колодяжного я встретил в коридоре, почти у дверей нашей батарейной канцелярии.
— С приездом, Игнатьев! — сказал он. — Как гулялось?
— Хорошо, товарищ майор.
— Не женился?
— Пока нет… Да ведь и проблем с этим делом много, товарищ майор, — я решил перейти на шутливый тон — чтобы не так бросалось в глаза мое великолепное настроение. — Например: где жене работать?
— А она кто по специальности?
— Допустим… врач.
— Сложновато, конечно, — согласился Колодяжный. — А когда она должна приехать?
— Не скоро, товарищ майор. Годика через два.
— Э! — Замполит дивизиона махнул рукой. — За два года столько воды утечет!.. Вдруг вас переведут куда-нибудь с повышением. Дело вы знаете, молодежь мы стараемся выдвигать.
— А я в другую часть не пойду!
— Это можно только приветствовать. — Колодяжный легонько похлопал меня по плечу: — А в общем-то не волнуйтесь, Александр Иваныч, не будет ваша жена без дела сидеть! А если и посидит немножко? Ну что ж? Неужели из-за этого стоит все ломать? — Он почесал левую бровь. — Что-то я вам еще хотел сказать? Сразу как только увидел… Да, о Бровариче!
— Что случилось?
— Да ничего, не волнуйтесь. Он уже уволен, срок подошел. Но попросил разрешения не уезжать до вашего возвращения. Все, кто уволен, уехали. А он вас ждет — мы разрешили. Знаете, когда он ко мне с этой просьбой пришел, я вам откровенно позавидовал. — Колодяжный улыбнулся: — Но моя зависть белая, не черная.
Вечером, раскладывая вещи, я достал портрет Рины. Нет, не новый — тот самый набросок, который был все время со мной, и повесил на стену над своей койкой.
— Что за краля? — спросил Нагорный, усмехнувшись. — Прекрасная незнакомка семидесятых годов двадцатого века?
Вместо меня ему ответил Моложаев, который уже все знал:
— Это Сашина невеста. А посему без шуточек.
— Ясно, — почему-то нахмурился Нагорный. — Значит, святой лик?
— Вот именно, — подтвердил Моложаев, — святой.
И НЕСКОЛЬКО СЛОВ В ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Рина пишет мне теперь регулярно, хотя и не часто. Иногда, вспоминая старое, называет меня «толстокожим дурачком». Но я не обижаюсь. Наоборот: я беспредельно счастлив.
За час до моего отъезда из Москвы Алексей Петрович привез мне надлежаще оформленную рекомендацию, и я давно уже член партии, причем капитан Батурин, которого снова избрали секретарем партбюро, не обделяет меня партийными поручениями.
Капитан Лялько сдал экзамены в академию, а Виталий Броварич — в высшую школу милиции. Оба иногда пишут мне, Броварич — чаще. Осенью уволилась Кривожихин и Донцов, можно считать, что весь личный состав у нас обновился. Только у Нагорного, пожалуй, никаких перемен.
Борис и Глеб Никишины стали что-то часто расспрашивать меня об училище, которое я закончил.
— Поступать, что ли, хотите?
— Еще окончательно не решили, товарищ лейтенант, — разглаживая усы, сказал Глеб. — Но подумываем, если честно. Время подумать есть — до подачи документов далеко. А вы как — рекомендуете?
— Ну… такие вещи нужно самим решать. Я вот когда-то решил и, как видите, пока ни о чем не жалею.
Где-то в середине лета прошел у нас слух, что майора Колодяжного собираются куда-то переводить с повышением, но он якобы отказался, а две недели назад неожиданно вызвали «в верха» нашего «хозяина» — подполковника Мельникова: тут дело связывают с переходом на освоение нового комплекса. Но все будет ясно, когда командир дивизиона вернется. Мы, конечно, хотим работать на новой, более совершенной технике, но нашего желания, как вы понимаете, недостаточно — право на это нужно заслужить. Заслужили ли мы его?
Что будет дальше? Не знаю, может быть, я когда-нибудь напишу об этом — о том, что было дальше.
Да — чуть не забыл: я все-таки видел северное сияние! Видел! Ночью, дня за три до Нового года. Меня будто что-то толкнуло, я проснулся, а за окном уже бушевали в зимнем небе над кедрами неповторимые краски, всплески неземного космического света… Описывать это чудо я не берусь — его надо видеть собственными глазами.
Я немедленно разбудил своих товарищей. Нагорный потребовал, чтобы я не мешал ему спать, а Сережа Моложаев подошел к окну и стал со мной рядом.
— Н-нет! — сказал он. — Я его все-таки подниму! Такую красотищу — проспать? Гелий! Будь человеком! Встань!
Андрей Тарасов
СОЛНЕЧНЫЙ ПАРУС
Хроника преодоления замкнутости и безмерности окружающего пространства
Несчастье с бортинженером стряслось в самой дальней точке рабочей зоны. Чуть не на торце станции, дальше не заберешься. Он заканчивал сборку откидной якорной площадки, и слышно было, как раза два чертыхнулся на стопор, туго лезущий в кольцо фиксатора. Потом у всех у нас в наушниках что-то булькнуло и прошел тонкий, как бы разочарованный свист, перешедший в хрипловатое шипение. Это все могло быть и эфирной помехой, но тут космонавт перестал откликаться на вызов.
Странно было видеть, как ярко-белый громоздкий скафандр вдруг потерял жизненную наполненность, безвольно всплывая с растопыренно-обвисшими руками и ногами. Как бы моментальная замена живого энергичного человеческого тела на равнодушный инертный газ.
Руководитель полета взял микрофон у оператора связи.
— «Первый»! Толя! Только спокойно! С Валентином нет связи. Он замолчал! Замолчал! Быстро двигайся к нему, но спокойно и осторожно! И вызови, может, у тебя получится? Как понял?
— Я «Первый», вас понял, «Второй» не отзывается! Направляюсь к нему для выяснения. «Второй»! Валя! Слышишь меня?
«Второй» безмолвно покачивался на страховочной тесьме, как воздушный шар на веревочке. Командира вся эта неприятность застала у самого выходного люка, куда он уже подтащил контейнер с инструментами. Расстояние — почти двадцать метров. На Земле дело секунд — успеешь рвануть, поддержать падающего. Там как в замедленном кино. Передвижение трудоемкое и осторожное. Дернешься — и себе навредишь, и ему. Дома мы ходим ногами, а тут — руками, перебирая металлический леер вдоль борта. Каждый метр — перестыковка страховочного фала: отцепить — прицепить, отцепить — прицепить. Вроде не проблема, а за несколько часов выхода сжимаешь кистью перчатку скафандра, как ручной эспандер, сотни и сотни раз.
Сердца у всех колотятся: быстрее, быстрее. А плавающие над палубой фигуры сближаются крайне медленно. С каждой минутой дыхание спасателя в наушниках связи все тяжелее. Так тащат в крутую гору тяжеленный груз. А ведь груз еще предстоит нести — в обратную сторону, к люку. Невесомость ненамного облегчает эвакуацию. Командир тянет фал и ведет над собой потерявшего сознание товарища. Теперь уже надо перестыковывать оба фала — и свой и его. Надо сворачивать в два мотка обе двадцатиметровые кишки электрофала, размотанные из люка. Приближаясь к нему, командир обрастает бухтой свернутых шлангов, которые в невесомости змеятся и плывут во все стороны, обвивают и запутывают космонавта.