Анатолий Безуглов – Отвага (страница 7)
Однако всякому удовольствию рано или поздно приходит конец. Например, раздается звонок на урок. Приходится затягивать заключительный куплет:
И каждый иллюстрировал пропетое соответствующим действием.
Очень поучительная была игра. Отлично воспитывала чувство стадности. А главное — возводила в культ процесс унижения человеческого достоинства. В общем, поучительная в плохом смысле. И очень хорошо, что такая игра отошла в область школьных преданий. А тогда порой казалось, что нет от нее никому и никогда никакого спасения.
И все же спасение было. Целых три категории соклассников постоянно находились в положении «вне игры».
Ну, во-первых, разумеется, девчонки. Не знаю, как сейчас, а в те годы для мальчишки связаться врукопашную с девчонкой было так же постыдно, как, например, с младенцем в коляске. Одно слово: девчонки — слабый пол! Поэтому они исключались напрочь.
Во-вторых, заведомые ябеды. Конечно, с виду вроде бы мужского пола. Но поскольку — и это всем было доподлинно известно — настоящие мужчины не ябедничают, то ябеда как бы сопричислялся к полу женскому. Нечто вроде девчонки в брюках (а надо сказать, что в те годы лицо женского пола в брюках — трудно даже поверить — выглядело настолько же противоестественно, как, допустим, с бородою). На этом основании ябеду брезгливо обходили стороной и всяческие огорчения ему старались причинять только исподтишка.
Но была и третья категория лиц — не девчонок и не ябед, а самых обычных мальчишек, причем зачастую даже не из самых сильных, которых «дракачи» обтекали, как поток неприступную скалу. Которых и не пытались задирать — ни «играючи», ни еще как-нибудь. Потому что знали, чем это кончится.
Такой мальчишка не сжимался Под градом шлепков в ожидании, когда куплет кончится и можно будет вместе со всеми кинуться на опоздавшего. Наоборот, он разом вскидывался навстречу «дракачам», старался прорваться напрямую к заводиле и «врезать» ему как следует, пока не получил свою долю тумаков. А если не удалось в этот раз — подойти и «врезать» на следующей переменке, пусть даже ценой драки и даже поражения в драке.
Раз «врежет», другой, третий. Конечно, достанется и самому. Но уже на третий-четвертый раз веселая компания обходит его стороной. Слишком накладно связываться!
Юные берсеркеры двадцатого века. Они отстаивали свое Человеческое Достоинство на своем маленьком «поле боя» — на школьном дворе против толпы, спаянной низменным стадным инстинктом. Наверное, многие из них продолжали делать то же самое, когда сталкивались с несправедливостью, хамством, бесчестностью, человеческой бедой и, наконец, оказавшись перед фашистским танком. Отвага, зародившаяся в школьные, а может быть, даже и в дошкольные годы, продолжала жить с человеком и умирала только вместе с человеком.
Как видим, для проявления отваги вовсе не обязательна чрезвычайная обстановка. Не обязательна даже просто драка или проявление хамства со стороны какого-то более сильного в данный момент лица. Обязательно лишь чувство Долга, Чести, Достоинства. А в чем оно конкретно проявляется — это уже детали. Может быть, в уважении к труду других людей. Вообще, в уважении к Человеку. Может быть, в добросовестном отношении к собственному труду. Может быть, в добропорядочности поведения, даже когда сталкиваешься с недобропорядочностью. И в нетерпимости к недобропорядочности. Может быть, в сочувствии к попавшему в затруднительное положение и в сострадании к попавшему в беду. И в конкретной помощи попавшему в затруднительное положение, в несчастье, в беду.
А может быть — и это будет логическим развитием все того же чувства — в смелом решении, связанном с риском для собственной жизни.
Короче говоря — в отваге.
Анатолий Безуглов
МЕДЛИТЬ БЫЛО НЕЛЬЗЯ…
Повесть
Окно моего кабинета выходило на центральную площадь станицы. Из него видны почта, столовая, магазин сельпо, клуб, тир и асфальтированная дорога, пересекающая станицу Бахмачеевскую, которая стала местом моей первой службы.
Бросая взгляд на улицу, я почти всегда видел Сычова — моего предшественника, ушедшего с поста участкового инспектора милиции совсем не по своему желанию и теперь обслуживающего днем тир, а вечером кинопередвижку клуба.
Я не испытывал к Сычову никаких плохих чувств, хотя и знал, что его разжаловали и уволили. За что — мне в районном отделе внутренних дел толком не объяснили. Говорили, что он большой любитель свадеб и поминок, которые привлекали его из-за этого самого проклятого зеленого змия. Как относится ко мне он, я понял довольно скоро. Но об этом я еще расскажу.
Дверь Ксении Филипповны Ракитиной — напротив моего кабинета. И как ни выглянешь — всегда настежь. Добрая пожилая женщина — председатель исполкома сельского Совета. Взгляд у нее нежный, ласковый. И даже с какой-то жалостинкой. Так смотрел на меня только один человек — бабушка, мать отца.
Когда я ехал в Бахмачеевскую, в колхоз имени Первой Конной армии, в РОВДе сказали, что исполком сельсовета выделит мне комнату для жилья. Ракитина решила этот вопрос очень быстро. Она предложила поселиться у нее, в просторной, некогда многолюдной хате, в комнате с отдельным входом.
Ксения Филипповна зашла в мой кабинет и спросила:
— Как идут дела, Дмитрий Александрович?
— Я тут составил план кое-каких мероприятий по борьбе с пьянством. Хочу ваше мнение узнать. Надо порядок наводить…
— Что же, — говорит Ксения Филипповна, — давай план, посмотрим. Действительно, порядок бы навести неплохо. — Она чуть-чуть улыбается. А я краснею и отвожу взгляд в сторону окна.
Сычов вышел из магазина. Карман его брюк оттопырен. Я машинально взглянул на часы. Пять минут третьего. Он нырнул в темную пещеру тира и растворился в ней.
Мои мысли снова переключились на магазин, потому что из него вышел длинный парень в майке и синих хлопчатобумажных штанах до щиколоток. Бутылку он нес, как гранату, за горлышко.
Парень, пригнувшись, заглянул в тир и также провалился в темноту…
— Я у вас почти месяц и поражаюсь: не продавщица, а клад… Спиртные напитки продает, как положено, ровно с двух…
Ракитина кивнула:
— Дюже дисциплинированная Клавка Лохова. До нее мы просто измучились. Чуть ли не каждый месяц продавцы менялись. То недостача, то излишки, то левый товар. Хорошо, напомнил, надо позвонить в райпотребсоюз, чтобы отметили ее работу. Она у нас всего полгода, а одни только благодарности от баб. Вот только мужик у нее работать не хочет. Здоровый бугай, а дома сидит. Вы бы, Дмитрий Александрович, поговорили с ним. В колхозе руки ой как нужны.
— Обязательно, — ответил я. — Сегодня же.
Честно говоря, те дни, что я служу, просто угнетали отсутствием всяких нарушений и крупных дел. Не смотреть же все время в окно?
И вот опять мелочь — тунеядец. Странно, почему Сычов не призвал к порядку этого самого Лохова?
Ксения Филипповна уходит.
Мне жаль эту женщину, потому что в Бахмачеевской она живет одна. Четверо ее детей с внуками разъехались. Она заготовляет нехитрые крестьянские гостинцы и отсылает им с любой подвернувшейся оказией. Но, с другой стороны, ее отношение ко мне, двадцатидвухлетнему офицеру милиции, как к маленькому, начинает беспокоить меня. Не подорвет ли это мой авторитет?
Звонит телефон.
— Участковый инспектор милиции слушает, — отчеканиваю я.
— Забыла сказать, Дмитрий Александрович… (Я не сразу догадываюсь, что это Ксения Филипповна. Ее голос слышно не в трубке, а через дверь.) Когда вы вчера уезжали в район, к вам тут Ледешко приезжала с жалобой.
— Какая Ледешко?
— Из хутора Крученого. Я пыталась поговорить с ней, да она и слышать не хочет. Вас требует. Говорит, грамотный, разберется. — Ракитина засмеялась. — И приказать может.
— Я был на оперативном совещании в райотделе. А заявление она оставила?
— Нет. Сказала, сама еще придет.
— А какого характера жалоба?
— Насчет быка…
В трубке смешок и замешательство. Потом:
— Вы сами разберетесь. Баба настырная. С ней посерьезней.
— Спасибо.
Через пять минут Ксения Филипповна заглянула ко мне.
— Будут спрашивать, я пошла до почты. Сашка, внучек, школу закончил. Надо поздравить.
— Конечно, Ксения Филипповна. Скажу.
Я видел, как она спустилась с крыльца и пошла на больных ногах через дорогу. И понял, почему насчет Ледешко она звонила: ей было трудно лишний раз выбираться из своего кабинета.
Трудно. Но не для внука.
…Вернулась она скоро. Я, заперев свою комнату, вышел на улицу. Закатил в тень старой груши свой новенький «Урал», еще с заводскими пупырышками на шинах и медленно направился к магазину.
Сычов с приятелем сидели на корточках по обе стороны входа в тир. Сычов напряженно ждал, поздороваюсь я с ним или нет. Я поздоровался. Он медленно поднялся с корточек и протянул руку.
— Осваиваешься, лейтенант?
— Знакомлюсь, — ответил я.
— Ну и как, власть? — расплылся в улыбке парень в майке и сунул мне руку лопаточкой.
— Нормально. — Пришлось поздороваться и с ним.
Им хотелось поговорить. Но я проследовал дальше.
В магазине тускло светила лампочка и стоял аромат хозяйственного мыла, керосина, дешевого одеколона и железа. Здесь торговали всем сразу. — и хлебом, и галантереей, и книгами, и гвоздями, и даже мебелью.