Анатолий Безуглов – Отвага (страница 61)
На плоской вершине кургана он вздохнул полной грудью, огляделся по сторонам. Пересветов тоже смотрел на плоскую, уходящую вдаль, перечеркнутую посадками вдоль дорог и убегающую к невидимому морю степь.
— Тихо, хорошо, — сказал Андриан.
— Тихо — плохо, — отрубил помкомвзвода. — Где соседи? Где общее наступление? Сильно сбивает на то, что наш эскадрон выскочил вперед один, а взвод — и того далее.
Уже шел пятнадцатый боевой и голодный час.
— Ну, добро. Наблюдай. В случае чего — кричи сразу. Ориентиры…
Рыженков ушел. Пересветов посмотрел на небо. Высоко над головой коршун делал круг за кругом. На юг шли курганы — зеленые холмы почти на одной слегка изогнутой линии вдоль древнего шляха. Мостик. Речка петлей охватывала высоту «96». Зеленая с голубым отливом трава, кое-где прошлогодние серые островки жухлого бурьяна… На склоне кургана звякали лопаты, поскрипывал песок. А вот Ангелюк запел. Он пел про коня, который гулял на воле, на зеленом лугу, про верный пулемет «максим», про славного командира Морозова, про дым костров на коротких привалах и про братскую могилу, что осталась далеко в степи широкой…
Роя окоп, кто-то наткнулся на хорошо сохранившийся древний шлем. Пересветов вспомнил стихи:
Но вдруг на шляхе показались танки; послышался где-то справа вой самолетов. Пересветов закричал:
— Ориентир три, правее один палец — танки! Воздух! — и, согнувшись, бросился к окопам…
От одного самолета отделилась черная точка, и тяжелая фугаска врезалась в самую вершину кургана, откуда силой взрыва выбросило ржавые доспехи, железо, кости. Бомба попала в древнее захоронение.
Пересветов вылез из окопа, перебрался наверх. Осмотрел воронку, сел на валик земли, еще остро пахнущей тротилом.
Отсюда стали видны идущие по шляху танки. Сколько их? Пересветов не мог сосчитать, он видел только две первые машины, остальные скрывались в тучах пыли.
В страшной тревоге взбежал Рыженков, рявкнул:
— Где эскадрон?
— Стрельба там, в лощине, сзади, откуда мы шли. И танки туда идут!
— Та-ак, — Рыженков смотрел в бинокль. — Речка хоть и хилая, по колено воробью, а бережок-то для танков крутоват. Мост? Мост есть. Но что с ним делать? Уничтожать?.. А если наши пойдут? Что делать? Кто ответит за мост, когда он понадобится?
— Танки в километре, — напомнил Пересветов. Его лихорадило. — Через две минуты они подойдут к мосту. Надо решать.
Рыженков оглянулся. Из лощины выскочил всадник на гнедом коне и широким полевым галопом направился прямо к высоте. Скорее всего это был связной с приказом. Ждать? Но и ему скакать до кургана не меньше двух минут.
— А, черт! — оскалился Рыженков, приподнимаясь из скопа и выкатывая глаза, заорал во всю мочь: — Противник с фронта, взвод, к бою-ю! Амаяков, Шипуля, взять бутылки, поджечь мост!
Две пригнувшиеся фигуры на левом фланге, что был ближе к реке, вынырнули из окопа и скользнули к мосту. Танки были уже в метрах шестистах. Сухо простучал пулемет раз и другой, а в третий раз под стук выстрелов упала одна фигура, блеснул огонек, и змейками пополз неярко горящий на солнце бензин.
— Держать высоту до последнего патрона, — крикнул Рыженков.
В это время командующий сидел за маленьким дощатым столом в кирпичном полуподвале сгоревшего еще во время зимних боев дома. Был он из царских унтеров. Лихие дорожки Первой Конной вывели его в начдивы; были и срывы-сбои, и временные отстранения от должности; была учеба, разные должности и разные округа. Перед войной занял высокий пост, но был снят за «излишнюю» суровость. Растил, закалял кадры младшего комсостава, считая унтеров костяком армии, ее хребтом.
К нему подошел начальник штаба — маленький, азиатского типа, отточенным карандашом нацелился на карту, на кажущуюся путаницу синих и красных линий, на тот ее район, где черным было написано «Барвенково», «Славянск», а чуть южнее — «Миус» и «Матвеев курган».
— Поступили сведения, — бесстрастно и сухо сказал начальник штаба, вычертив на карте небольшую скобу, — что передовые отряды группировки, наносящей отвлекающий удар, достигли этой высоты.
— Молодцы кавалеристы! А что немцы?
Чувствовалось скрываемое за официальным тоном тревожное волнение.
— Противник наносит по вклинившимся в его расположение нашим частям бомбовые и штурмовые удары, предпринимает фланговые контратаки. Наша воздушная разведка выявила передвижение в этот район немецких танковых колонн, — начальник штаба облизнул сухие губы и замолчал, считая дальнейшие объяснения излишними: он успел сработаться с командующим и был уверен, что понят. Дело, конечно, было не в том, что отвлекающий, вспомогательный удар на юге сыграл свою роль и враг двинул резервы в степи за Донцом, ослабляя тем самым оборону на главном — Харьковском — направлении: это планировалось заранее и входило в замысел операции. Дело в другом — наши войска, выполнив задание и приковав к себе резервы немцев, оказались под тяжелыми ударами превосходящих сил. Теперь нужно было решать, как распорядиться своими резервами.
Собственно, предстояло выбрать одну из трех возможностей. Можно было превратить южное второстепенное направление в главное и бросить все силы сюда. Однако немцы уже стягивали в этот район войска и шансы на общий успех снижались. Можно было также отделить часть подвижных сил от ударной группировки и просто помочь ведущим в степях тяжелые бои кавалеристам. Но в этом случае уменьшалась сила главного удара. И была еще третья, последняя возможность…
Командующий всмотрелся в карту. Его глаза припомнили хоженные еще с Первой Конной дороги и особую, затягивающую силу степи, силу открытого ветрам и взглядам пространства. Через нахлест оперативных стрел из набухшей венами сети синих извилистых речек проступила одна речушка, полукольцом опоясавшая боевую высоту с отметкой «96». И командующий явственно увидел там, в степи широкой, окопы у подножия древнего кургана, и лошадей, укрытых в балочке за ним, и дымно пылающий мост, и бледные на солнце огоньки выстрелов, воронки…
Командующий имел право посылать в огонь других, знал, что без потерь войны не бывает, но в этот миг ему предстояло конкретно решать судьбу именно этих бойцов-кавалеристов, ведущих неравный бой там, в степи. Он хотел бы всей душой послать помощь, но был май сорок второго, и на каждую тысячу бойцов имелось у командующего всего по полтанка.
Еще генерал подумал в этот миг о том, что бывают ничтожные победы, бывают и блестящие неудачи, бывают победы не оружия, но духа и что победы и жертвы, громкие дела и неудачи — звенья бесконечной цепи битв. Командующий поднял покрасневшие глаза от карты и встретился с взглядом своего боевого товарища.
— Танковый кулак я распылять не дам, — на слове «распылять» голос у него сорвался.
ГЛАВА VIII
Один танк горел в степи на дороге, второй чадил у берега речки — его подбили бронебойщики, когда он пытался найти место для спуска и переправы. Догорал мост, подожженный в начале боя Амаяковым. Сам Амаяков, раненный в живот, доживал последние минуты в разбитом, развороченном, затянутом гарью и пылью окопе.
Пять немецких танков подошли к обрыву над рекой и методично, выстрел за выстрелом, подавляли курган — высоту «96». Уже засыпаны были оба противотанковых ружья. Лежал убитый пулей в голову Ангелюк, уткнувшись в расщепленный приклад своего пулемета. Умер от ран Касильев, убиты Серов, Рогалевич и Дубак.
Дважды в этот день контуженный и иссеченный множеством мелких осколков, лежал наспех перевязанный Пересветов, и не было никакой возможности отправить его в тыл — и впереди, и сзади, кругом шел бой.
Лошади частью были перебиты, частью разбежались.
Оставшиеся в живых защитники высоты «96» не давали немецким солдатам подготовить пологий съезд для танков рядом с мостом. Едва те поднимались в рост, хлопала снайперская Халдеева, а Халдеев со злобной радостью кричал:
— Еще один! У-у, я вам еще покажу!
Стреляли Рыженков и Отнякин.
Пересветову показалось, в его руку, выше локтя, впилась острая половецкая стрела. А на солнце медленно наплывала черная тень. Он поднимал слабую руку, куда-то показывал:
— Вот уже близко, близко море… Он дошел до него… Еще немного… Кто это?.. Старик? Это Кончак, хитрый Кончак… Холодно… Почему старик исчез, превратился в петуха кованого, серебряного…
В больной, контуженой голове истомленного Пересветова — то грозный гул, как будто море бьет в берег, то полная путаница и неразбериха, и перед глазами вспыхивают и плывут цветные круги. Сквозь розовую пелену он увидел Отнякина, его белесые лохмы и услышал:
— Слышь, студент, ухожу к половцам. Только молчок!
— Как к половцам? Отнякин, что ты? Куда?
— Как куда — через реку Тор, путь известный, еще прадеды так и назвали — торный путь, проторенный. Да что ты меня Отнякиным все кличешь — Чурило я. Я ухожу, чтобы на белом свете еще пожить. Мало я еще пожил.
— Так ты просто трус, — хотел, сказать и не мог Пересветов.
— Сказал — жить хочу! — Отнякин-Чурило цокнул языком и провел ладонью поперек горла. — Вот и выходит, что маленькому человеку, куда ни кинь, всюду клин… Нет, бежать, бежать в степь…
— Стой, Чурило! Ты хочешь жизнь купить!.. Нет, Чурило, ты не уйдешь! — Пересветов положил руку на латунную головку шашки и повернулся всем телом к Отнякину. Увидел перед собой испуганные, круглые глаза Отнякина.