Анатолий Безуглов – Мир приключений, 1987 (№30) (страница 66)
Гибнет судно в Макасарском проливе или где-нибудь за Аляской, за тысячи верст от Вовки, а он слышит далекое SOS и тут же передает куда надо: срочно окажите помощь несчастным!
“Пойду в Арктическое, — твердо решил Вовка. — Закончится война, пойду в Арктическое”.
Вспомнил Елинскаса: “Форма… Питание…”
“Только бы кончилась война!”
Звезды стояли над Вовкой. Стены ущелья. Непонятно, сколько впереди километров. Нехорошо тут!
“А на складе лучше?”
Он так ясно представил холодную тьму склада, шорох каменноугольной крошки, запах лежалой муки, он так сильно почувствовал ожидание, заполнившее тьму холодного склада. Да и склад ведь, наверное, уже подожгли… Ноги сами собой задвигались быстрее. Он почти бежал. Не было сил бежать, но бежал, пока не ударился коленом об острый выступ.
Боль ослепила его.
Упал на колено, вцепился в лохматый встопорщенный загривок Белого. Так, скорчившись, сидел минут пять. Вспомнил слова Лыкова: “Не суетись… Ногу потянешь, колено выбьешь — один останешься. Мы тебе не подмога”.
— Не суетись! — прикрикнул на себя.
Встал.
Прихрамывая, шагнул.
Еще шагнул.
Боль отступала. А дальше еще легче было ступать.
Почему?
Понятно, подъем кончился. Вон сколько звезд над головой. Он на перевале. Луна висит за Двуглавым, все в голубом, в неестественном свете.
Он замер.
Грандиозный каменный обрыв косо спадал на тундру. Темные слои мешались со светлыми, как на Угольном, рядом с палаткой. В лунном свете вспыхивало, взрывалось ярко что-то неведомое — там, наверху.
Лед? Хрусталь горный?
Он не знал.
Он не хотел знать. Ему было достаточно того, что не надо лезть наверх.
Наклонив голову, двинулся упрямо в черноту вновь сузившегося ущелья.
Собачья тропа! Знали, как назвать. Нашли самое точное определение.
Собачья!
Даже Белый вымотался, вываливался из пасти жгучий язык, поглядывал косо на Вовку. Сколько, мол, брести этим коридором?
— Иди, иди!
Вовка скользил по льдистым натекам, хватался за выступы, помнил: его ждут на метеостанции, радовался — греют рукавички Николая Ивановича. Не обморозит пальцы, отстучит сообщение в Карский штаб.
“Сколько еще идти?..”
Одно знал точно: тропа пошла под уклон.
Чувствовал это по изменившейся линии стен, по удлинившемуся шагу, по тому, как сносило его теперь при падении вперед, к палатке. Заторопился было, но заставил себя не спешить. Не хватало подвернуть ногу тут, перед целью.
Шел, цепляясь за сосульки, висящие с каменных стен. Шел, ругал себя.
“Все при деле, а я иждивенец. На “Мирном” — все заняты делом, я один бил баклуши. Леонтий Иванович рядом, разве я с ним поговорил? Обидел только. Почему, дескать, не на фронте! А тут тоже фронт. Тут даже страшней, чем на фронте. А мама? Чем я помог ей? А боцман Хоботило? Я же только мешал боцману, подманивал к судну лихо!”
Вовка сплюнул с презрением.
“Иждивенец! Лыков вот добровольно согласился отработать еще один сезон на острове. Он сто лет не видел людей, он сто лет не слышал патефона. А он, Вовка, даже не знает — везут ли Лыкову патефон!”
“Цветут фиалки, ароматные цветы…”
“А радист? Он послушал мою морзянку, он сразу все понял. Но он сказал — может. Значит, я должен. Николай Иванович, например, уже бы добежал до Угольного, если бы мог выбраться со склада!”
“Иждивенец!”
Никогда Вовка не презирал себя так сильно.
Заблудись он, заплутай в ущелье или в тундре, погиб бы он не от холода, не от недостатка сухарей, — погиб бы от презрения к самому себе.
К счастью, Вовка не заблудился.
К счастью, он прошел Собачью тропу.
С высокого уступа, запорошенного сухим снегом, увидел не каменные развалы, увидел плоские пространства Сквозной Ледниковой.
Лунный свет был так ярок, что слепил глаза, мешал видеть детали.
Различал: на фоне неба, на фоне нечастых звезд смутно вырисовывается восточное плечо Двуглавого. Различал: отражаясь от снега, лунный свет размывает предметы — то ли глыба льда, то ли медведь присел в трех шагах?
Лыков прав. Труднее всего определиться именно здесь, в тундре. Разберись, где палатка? Пойми, куда двигаться?
И пес куда-то исчез.
— Белый!
Не было пса.
Исчез, растворился в неверном свете. Первобытная тишина отразила Вовкин крик.
Он теперь не боялся кричать.
— Белый!
В ответ грянул с моря орудийный выстрел.
“Подлодка!”
“Да нет, — презрительно успокоил себя Вовка. — Идет сжатие льдов. Льдины выдавливает на берег. Крошатся льды, лопаются”.
— Белый!
Не откликался пес.
“Бросил, — возненавидел Вовка пса. — Кого бросил, гад!”
Торопился.
Не хотел ждать рассвета.
Хотел незамедлительно выйти в эфир.
Луна теперь не помогала. Больше мешала. Все вокруг тонуло в голубоватой обманчивой дымке, в стеклянной голубизне. Вовка шел вроде к темным осыпям, а вышел ко льдам. Поднялись вдруг справа торосы.
Вот она, увидел он, полынья! Он узнал ее по темным пятнам на льдинах. Здесь, рядом, в трещине, лежит боцман Хоботило. Мрачно дымит, всхлипывает вода в полынье. Вовку зовет.
Прислушался.
Точно, поскуливание, плеск!
Ничего не видел в голубом мареве, зато отчетливо слышал — зовет Белый!