Анатолий Безуглов – Мир приключений, 1987 (№30) (страница 15)
В среду 7 ноября (25 октября. —
У подъезда гостиницы, зябко поеживаясь, прохаживался Альберт Вильямс. Коллега был явно взволнован:
— Хэлло, Джек, Луиза! Жду вас уже битый час, — радостно приветствовал он друзей. — В городе творится такое!..
Втроем пошли к центру.
Стоял на редкость, даже для Петрограда в эту пору, промозглый, холодный день. Мелкий косой дождь, казалось, застревал в сыром ватном воздухе. На Большой Морской, около наглухо закрытых дверей Государственного банка, высоко подняв набрякшие от дождя воротники шинелей, стояли несколько солдат. За плечами — винтовки.
— Вы чьи, — спросил Рид, — за правительство?
— Нет больше правительства, — весело гоготнул один и выразительно добавил: — Фьюить!
Значит, началось…
Рида немного удивило, что улицы вроде бы выглядели так же, как обычно. Пожалуй, даже спокойнее, чем обычно. Как всегда громыхали облепленные людьми трамваи. Визгливо выкликала торговка семечками. Откуда-то из подворотни доносились жалобно дребезжащие звуки шарманки.
В глаза бросилась свежая, лепящаяся на стене листовка: Петроградская городская дума доводила до сведения граждан, что накануне ею создан Комитет общественной безопасности.
Ого! Это что-то новенькое! Рид осторожно отлепил листовку, сунул в карман куртки.
Потом лишь понял — липкий, расползающийся под пальцами листок серой бумаги означал объявление большевикам войны.
Откуда-то навстречу выскочил мальчишка-газетчик в рваной кацавейке. На самые уши нахлобучена старая матросская бескозырка. Пронзительно заверещал:
— Газета “Рабочий путь”! Газета “Рабочий путь”!
Торопливо выхватил из детских рук номер, не глядя сунул керенку. А в передовой грозно:
“Всякий солдат, всякий рабочий, всякий истинный социалист, всякий честный демократ не могут не видеть, что созревшее революционное столкновение уперлось в немедленное разрешение.
Или — или.
Или власть переходит в руки буржуазно-помещичьей шайки…
…Или власть перейдет в руки революционных рабочих, солдат и крестьян…”
И выше афишным шрифтом заголовок: “Вся власть Советам рабочих, солдат и крестьян! Мира! Хлеба! Земли!”
Значит, бой начался…
На углу Морской с Невским попался знакомый меньшевик-оборонец. Рид спросил, правда ли, что произошло восстание. Тот лишь пожал плечами.
— Черт его знает… Может быть, большевики и могут захватить власть, но больше трех дней им ее не удержать. Страной управлять — это, знаете ли, батенька… Может быть, лучше и дать им попробовать — на этом они сами свернут себе шею…
Ответу не удивился. Знакомые песни. Неожиданно мелькнула озорная мысль: “Интересно, а сколько бы продержались меньшевики? Пожалуй, меньше трех дней”.
Рассмеялся неудержимо и, не попрощавшись с оторопевшим “тоже социалистом”, зашагал к Исаакиевской площади.
Около Мариинского дворца, где заседал обычно “Временный Совет Российской Республики”, — цепь вооруженных солдат. На набережной Мойки баррикада — штабеля дров, поваленный набок трамвайный вагон, ящики, бочки. Возле баррикады серая туша броневика с красным флагом на тупорылой башне. Его пулеметы направлены на крышу Исаакия. И отовсюду, насколько охватывал взор, стягивались ощетинившиеся штыками колонны матросов и солдат. Урча и чихая, на площадь выкатил грузовик. На переднем сиденье — вооруженные солдаты. Сзади нахохлившиеся мокрые фигурки нескольких членов Временного правительства.
Среди солдат Рид узнал большевика Якова Петерса. Тот приветливо помахал рукой:
— Я думал, что вы переловили ночью этих господ! — крикнул Джек.
— Эх, — Петерс досадливо выругался, — большую половину выпустили раньше, чем мы решили, что с ними делать!..
Латышу было явно уже не до рассказов, и, не теряя времени, Рид направился дальше — к Зимнему.
Окруженная со всех сторон кордонами вооруженных солдат, Дворцовая площадь выглядела какой-то растерянной. Сиротливо и беспомощно вздымался к хмурому, неприветливому небу Александрийский столп. Еще вчера надменно-царственный центр страны, сегодня судьбами истории Дворцовая площадь превратилась в задний двор старой России.
У всех входов часовые — неизвестно чьи. Рид предъявил им мандат Смольного. Никакой реакции. Рид пожал плечами. Значит, придется пускать в ход американский паспорт. В керенском государстве эта пухлая книжища всегда оказывалась каким-то магическим “Сезам, отворись!”. На этот раз — тоже. Вильямс только хмыкнул.
Древний швейцар с горемыкинскими бакенбардами, одетый в синюю, расшитую позументом ливрею, почтительно принял плащи и шляпы. Не встречая больше никаких препятствий, американцы поднялись по лестнице. В длинном мрачном коридоре ни души. На стендах темные квадраты — следы содранных гобеленов. Паркет затоптан. На всем печать заброшенности и отчуждения. Возле кабинета Керенского, бесцельно покусывая ус, топтался молодой офицер. При появлении иностранцев он оживился.
Представившись, Рид спросил, может ли он проинтервьюировать министра-председателя.
— К сожалению, нельзя, — ответил офицер по-французски. — Александр Федорович очень занят…
Замявшись, он добавил нерешительно:
— Собственно говоря, его здесь нет…
— Где же он?
— Поехал на фронт. Ему не хватило бензину для автомобиля, пришлось занять в английском госпитале.
— А министры здесь?
— Да, заседают в какой-то комнате.
— Большевики сюда придут?
— Конечно. Я думаю, что с минуты на минуту. Но мы готовы, дворец окружен юнкерами. Они за той дверью.
— Можно туда пройти?
— Конечно, нельзя. Впрочем… — И, не окончив фразы, офицер торопливо попрощался, повернулся и ушел.
— Ты думаешь, Джек, он сказал правду? — шепотом спросила Луиза.
— Ты имеешь в виду Керенского? Скорее всего, да.
Офицер действительно сказал правду, хотя и не всю. Всю правду о своем председателе не знали даже сами министры.
Еще утром, узнав в штабе округа, что в распоряжении Временного правительства войск очень немного и что отряды Военно-революционного комитета один за другим захватывают ключевые позиции в городе, Керенский спешно уехал из Петрограда. Оставив своим заместителем министра торговли и промышленности Коновалова, Керенский просто бежал в автомобиле американского посольства, якобы навстречу вызванным им надежным войскам.
После короткого совещания американцы решили продолжить экскурсию по дворцу. Рид толкнул первую попавшуюся дверь. Она оказалась запертой снаружи.
— Чтобы солдаты не ушли, — с наивной непосредственностью объяснил откуда-то появившийся старик-служитель со связкой ключей.
Из-за двери доносились какие-то голоса, порой пьяный смех. Желание познакомиться поближе с защитниками последней цитадели Временного правительства взяло верх над благоразумием, и Рид решительно отворил дверь.
Перед ним простиралась анфилада великолепных комнат, увешанных картинами на батальные темы. Некоторые полотна были продраны насквозь, по-видимому штыками. Прямо на паркете валялись грязные солдатские тюфяки. И повсюду битые бутылки из-под дорогих французских вин, пустые консервные банки, окурки, следы плевков.
У окон — винтовки в козлах. На подоконниках — амуниция, подсумки с патронами. Затхлый, тяжелый воздух казармы — вонючая смесь застарелого табачного дыма, спиртного перегара, испарений немытых человеческих тел. И в сизом чаду какие-то нереальные, зыбкие фигуры в солдатской форме с красными с золотом юнкерскими погонами.
Качнувшись, одна из фигур — в офицерском мундире — представилась:
— Штабс-капитан Арцыбашев…
Левой рукой офицер вежливо приподнял фуражку, правая у него была занята откупоренной бутылкой бургундского. Штабс-капитан был в той степени опьянения, когда способность удивляться утрачивается. Неожиданное появление в этой казарме, украшенной лепными купидонами, иностранцев, в том числе и женщины, он воспринял, как нечто совершенно естественное.
Узнав, что перед ним американцы, штабс-капитан доверительно пожаловался на падение из-за революции благородных традиций русского офицерства, вслед за чем без всякой последовательности попросил помочь ему уехать в Америку. И даже записал свой адрес на грязном клочке бумаги.
Юнкера принялись хвастаться:
— Большевики — трусы… Пусть они только сюда покажутся, мы им зададим!
Заключив из этих слов, что последние защитники Временного правительства чувствуют себя явно не в своей тарелке, Рид со спутниками покинул Зимний дворец. Выйдя на набережную, он расправил плечи и жадно вдохнул всей грудью свежий ветер с Невы…
Было уже почти темно, когда трое американцев зашли в гостиницу, чтобы что-то перекусить. За столом сидели молча, лишь изредка перебрасывались случайными фразами. Каждый пытался привести хоть в какой-то порядок сумбурные впечатления событий дня, уловить связь между ними, нащупать, угадать за кажущимся хаосом закономерность, разгадать в нем железную волю людей, решающих сегодня судьбу России. И не только России.