Анатолий Безуглов – Изувер (сборник) (страница 14)
– Зачем же ей доставлять Борису крупные неприятности? – возразил Гольст. – Тем более раз речь идет о таком серьезном, даже страшном деле. Зачем ей давать нам повод подозревать Бориса в убийстве?
– У женщин на первом плане эмоции, а уж потом логика, если она вообще кому-то из них свойственна, – усмехнулся Ворожищев. – Разве не было в вашей практике случаев, когда ослепленная ревностью женщина без рассуждений шла на что угодно?
– Почему только женщина? – заметил капитан Самойлов. – И мужчина из ревности может такого натворить – не приведи Господь!
– Посмотрим, – неопределенно произнес Гольст. – Вернется с охоты Ветров – допросим.
– Удивляет, что Борис не поделился со следствием своими подозрениями о том, что Ларису убил отец, – сказал Ворожищев.
– Наверное, не хотел ворошить память об отце. Того все равно не воскресишь и не привлечешь к ответу… Да и подозрения эти в любом случае бросают тень на самого Бориса. Каково ходить в сыновьях убийцы невинной девочки, а?
Ворожищев ничего не ответил.
Машины въехали в поселок. Газик остановился возле здания отделения милиции. Следом за ним тормознула «Волга».
К группе, отправляющейся на обыск, присоединились участковый инспектор и заместитель председателя исполкома поселкового Совета.
От Ольги Каменевой Гольст узнал, что у Бобринской имелись ключи от дачи, Борис за небольшую плату попросил соседку, как и в прежние времена, присматривать зимой за домом. Дачу открыли и вошли в нее вместе с понятыми, за которыми сходил участковый.
– Начнем с погреба, – сказал Гольст, предварительно объяснив понятым, какие функции они должны выполнять.
В погребе имелась электрическая лампочка. Выключатель находился наверху, в комнате. Вместе с Гольстом и понятыми в погреб спустился сотрудник райотдела милиции со специальным приспособлением – трупоискателем.
Пол был мягкий, посыпан песком.
Щуп легко входил в грунт. Сверху, через люк, за происходящим наблюдали Ворожищев, Самойлов и другие.
Стояла мертвая тишина.
– Есть, – вдруг раздался спокойный голос сотрудника милиции, когда щуп в очередной раз погрузился в песок.
– Лопату! – негромко скомандовал Владимир Георгиевич. Он старался быть спокойным, но все-таки не мог скрыть волнения.
Через несколько минут откопали красную детскую туфлю, две коробки с играми. Все напряженно замерли. Когда из песка показалась рука, одной из понятых стало плохо.
Это был полуразложившийся труп Ларисы Ветровой.
…Обыск вели почти до самой ночи.
Была тщательно осмотрена вся дача, а также сарай на участке. В большом деревянном ларе среди рухляди Гольст обнаружил металлический ящик. Вскрыли его. Там, в част ности, оказалась толстая общая тетрадь с записями – что-то вроде дневника или памятной книжки.
Владимир Георгиевич изъял эту тетрадь.
Тело девочки отвезли в морг.
Гольст успел еще провести допрос Бобринской и двух соседей Ветровых, оказавшихся случайно в поселке. Затем поехали в город. В дороге, хотя все изрядно устали, разговор не прерывался ни на минуту. Вертелся он вокруг одного: кто же убил девочку? Есть ли связь между ее убийством и последующими трагическими событиями на даче Ветровых?
– Надо же, – сказал Ворожищев. – Слова Бориса о том, что сестра убита и закопана в погребе, подтвердились. Интересно, он знал это наверняка или интуиция?
– Ничего себе вопросик, – усмехнулся Гольст. – Ответ на него может стать разгадкой ко всему преступлению.
– Вы хотите сказать: он знал потому, что сам убил? – уточнил Сергей Михайлович.
– Это одна из версий, – ответил Владимир Георгиевич. – Вторая – Ларису убил отец и проговорился сыну. Третья – Борис что-то заподозрил, когда обнаружил в подвале участок с рыхлой почвой, стал копать и увидел труп сестры…
– Но почему в таком случае он не сообщил в милицию? – задал вопрос Ворожищев.
– Возможно, боялся, что подозрение падет на него, – ответил Гольст. – Вспомните, кто находился на даче, когда исчезла Лариса? Только Борис и отец. Выходит, что убийца – один из них.
– Девочку могли убить и не на даче, – подал голос капитан Самойлов. – А потом уже перенесли труп и закопали в погребе.
– И это, конечно, не исключено, – сказал Гольст. – Хотя… Подумайте, какой риск нести тело в дом, лезть в погреб, рыть яму и так далее. Вспомните, что с момента исчезновения Ларисы на даче все время был кто-нибудь из Ветровых. Шли поиски девочки, люди в поселке были встревожены. К каждому подозрительному человеку или событию – особое внимание…
– Да, – согласился инспектор уголовного розыска. – Но после гибели Ветровых и их похорон дом пустовал. Поселок тоже обезлюдел, почти все дачники съехали.
Аргументы Самойлова были вполне убедительны. Но тогда вставал вопрос: кто же мог совершить такое страшное злодеяние? Совершенно посторонний человек – вряд ли, убийца должен был хорошо знать план дачи, иметь ключи. Значит, кто-то из родственников, знакомых, соседей?
Время в дороге пролетело незаметно. Перед тем как расстаться, наметили конкретные мероприятия, которые следовало провести на следующий день.
Обнаружение трупа девочки круто меняло ход расследования.
В эту ночь Владимир Георгиевич так и не смог уснуть. Все думал, сопоставлял, анализировал. Его очень заинтересовала тетрадь, обнаруженная в сарае на даче. В том, что она принадлежала Борису Ветрову, сомневаться не приходилось: стоило лишь сверить его почерк в документах, находящихся в деле, с записями в тетради.
В своем дневнике Ветров записывал мысли, казавшиеся ему значительными, изречения, чем-то поразившие его, отражал в нем некоторые события из своей жизни. Борис не удосуживался, как правило, помечать, кому принадлежат те или иные высказывания. Могло даже показаться, что они – плод размышлений самого Бориса. Но, вчитываясь все глубже, Гольст понял: многие из мыслей не его. Некоторые Владимир Георгиевич уже где-то встречал, да и стиль афоризмов выдавал принадлежность их разным авторам.
Вот, например, какие перлы вычитал из дневника Владимир Георгиевич:
«Деньги – это то, что есть у других и что нужно добыть мне».
«Бескорыстно любите деньги».
«Нет такой высокой стены, через которую не мог бы перешагнуть осел, нагруженный золотом».
«Отсутствие денег у людей – порок.
Человек без денег – просто не человек».
Гольст отметил, что деньги и все связанное с ними очень занимало воображение Ветрова. Это был его, если можно так выразиться, пунктик.
Заинтересовали следователя и такие записи:
«Дети начинают с любви к родителям, а потом судят их».
«Зачем надо работать на потомство, когда потомство для тебя все равно ничего не сделает?»
Чем больше Гольст углублялся в чтение, тем ярче представал перед ним человек, писавший этот дневник.
Ветрову нельзя было отказать в целенаправленности. Но что это была за направленность!
«Мораль – это выдумка человека, а не вывод из жизненного опыта».
«Совесть непобедима лишь для слабых духом. Сильные, быстро овладевая ею, подчиняют ее своим целям».
«Коллектив – это сброд, где каждый человек теряет свою индивидуальность».
«Народ – раб, лишь немногие призваны быть господами».
Владимир Георгиевич все больше поражался: откуда у молодого человека такое преувеличенное самомнение? То, что Ветров не считал себя «сбродом», заурядностью, было совершенно явно.
Каждая строка его дневника вопила о том, что именно он, Ветров, – один из «немногих», которые стоят выше других.
«Что это? – думал Гольст. – Больная психика? Бред?» Но на бред писанина Бориса не походила. Ход его мыслей, сами идеи – все отдавало холодной рассудительностью, трезвым, циничным расчетом.
«Времена святош и старинных добродетельных рыцарей миновали давно.
Все, что становится поперек дороги, – буква ли закона, чужая ли воля, – надо сметать или умело обходить». Тут же Борис делает запись, вероятно отвечающую его жизненным планам: «Жениться, чтобы сделать карьеру. Сделать карьеру, чтобы иметь независимость и власть. Иметь власть, чтобы иметь деньги». После этого откровения он добавляет по-латыни «ум кумо», что означает «любым способом». Владимир Георгиевич уже встречал это изречение: оно было выведено на обложке дневника крупными буквами…
Когда Гольст кончил читать дневник, он подумал: «Неужели все это писал молодой человек, только-только вступающий в жизнь? Ни одной светлой, романтической мысли. Ни единой строки, в которой бы проглядывали возвышенность устремлений, восторженность юности». Владимир Георгиевич словно прикоснулся к чему-то холодному – куску льда, железа… И еще.
От автора дневника веяло опасностью.
Ибо человек, вбивший себе в голову подобные идеи, готов на все. Даже на самое страшное…
Забрезжил рассвет. Гольст уже знал, что он обязан делать по долгу своей службы в самые ближайшие часы.
Бориса Ветрова арестовали около полудня, когда он появился в своей квартире. Ему разрешили сложить в кухне охотничьи доспехи (ружье в чехле, патронташ, сумку с кабаньим окороком – он действительно был на охоте), переодеться.
В машине, которая везла его в следственный изолятор, Ветров сначала возмущался, грозил, что будет жаловаться, но постепенно притих.