Анатолий Белоусов – Киберсант (страница 22)
– Некие «Долботрясы», – ответил тот, показывая рукой на наклеенную прямо на перегородку автобусной остановки афишу.
«Действительно, панк-группа “Долботрясы”, из Москвы, – убедился Барский, прочитав афишу, – а раз вход на площадь свободный, значит, оплачено это выступление из городского бюджета. Так вот на что денежки народные расходуются!»
– Пошли ближе к сцене, – обратился он уже вслух к Змееву, – посмотрим на этих «долбодятлов» поближе.
Толпа оказалась не очень плотной, и они аккуратно стали пробираться сквозь нее к возвышению сцены. Чем ближе, тем грохот и гул становились сильнее. Слов песни разобрать было невозможно, но, по всей видимости, так и было задумано. Это же панк-группа, а для панков – чем хуже, тем лучше. Солист («главпанк», как окрестил про себя его Барский) скакал по сцене нервной гориллой, катался по полу, дрыгал ногами, визжал, рыгал и разве что не пердел в микрофон. Его коллеги по группе вели себя чуть более сдержанно, но, видимо, только потому, что им еще приходилось извлекать звуки из музыкальных инструментов, а не только орать ртом.
Перед сценой бесновались самые рьяные и преданные фанаты группы. Молодые парни в кожаных клепаных куртках, с ирокезами на головах или просто с татуированными лысыми черепами. Имелись среди них и девушки, но тоже какие-то обритые и ярко размалеванные. Всего их было человек двадцать-тридцать, не больше. Но для маленького Глахова и это казалось слишком. Хотя, возможно, данную массовку московские «Долботрясы» привезли с собой из столицы, для разогрева реальной публики и в качестве сопроводительного шоу поддержки. Остальной народ находился от сцены чуть поодаль. Люди хотя и притопывали в такт музыке, было видно, что для провинциальных горожан подобные исполнители приходились явно в диковинку, что относятся они к ним настороженно и даже с некоторой опаской.
– Как тебе?!. – проорал Барский, нагибаясь к самому уху Змеева. – Нравятся столичные Уотти Бьюкэны?
– Бьюкэны – это те, которые перед сценой скачут, – рискуя сорвать связки, откликнулся Змеев. – Тот, что на сцене, мне больше Андрюшу Панова напоминает, в лучшие его годы.
– Восьмидесятые возвращаются? – пошутил Алексей Николаевич.
Змеев неопределенно пожал плечами и покрутил головой. Они стояли на самой границе между вяло шевелящейся толпой горожан и горсткой беснующихся панков у сцены. «И зачем мы сюда лезли?» – вдруг с удивлением подумал Барский. Музыку подобного рода он не любил, да и за музыку-то не считал. Как будто не они, а упомянутая Змеевым мистическая «личная сила» привела их на площадь и протолкала сквозь толпу до самой сцены. Но вот зачем?..
И в этот момент он увидел Ныша!
Того самого, с которым он когда-то работал в котельной. Работали они, нужно признаться, душа в душу, самая интеллектуальная была смена и самая дружная. Хотя порой и спорили до посинения. Того самого Ныша, который в мае двухтысячного вдруг приперся к нему с каким-то таинственным дипломатом, переночевал, а на утро резко отбыл в Москву (все с тем же дипломатом, который он из рук ни на секунду не выпускал). Того самого, в поисках которого к Барскому затем заявились два довольно странных, совершенно не типичных бандита интеллигентного вида. Вернее, заявились они тогда не в поисках самого Ныша, а в поисках его таинственного дипломата. Барского эти бандиты не тронули (выжрали с ним два литра водки и мирно удалились), а вот оказавшегося в его подъезде в тот же день совершенно непонятным образом директора реабилитационного центра «Кронос» Гынду Петра Владимировича расстреляли довольно жестко. Пять огнестрельных. Четыре в грудь и один в голову, контрольный…
Все это промелькнуло у Алексея Николаевича в памяти за сотые доли секунды. Ныш, Гында, бандиты, убийство, дипломат… Ныш!.. И вот, спустя два с половиной года, он снова его увидел. Да, тот несколько изменился. Как-то повзрослел, что ли, возмужал. Стал более холеным. Но, несомненно, это был именно он!
Ныш стоял слева от сцены, привалившись к ней спиной, и что-то читал в пейджере. На плечи ему была накинута дорогая дубленка, под которой угадывался не менее дорогой деловой костюм, голову украшала норковая шапка. До скакавших по сцене панков, как и до всего концерта в целом, ему, казалось, не было совершенно никакого дела. Оставалось непонятным, что он, в таком случае, тут вообще делает, но…
Словно почувствовав что-то, Ныш вдруг замер, убрал в карман пейджер (
– Пропустите, пропустите этих двоих! – заорал Ныш на стоявшего в оцеплении милиционера, попытавшегося было преградить Барскому и Змееву дорогу. – Это ко мне, со мной!.. Да пропусти ты их, я тебе сказал!
Милиционер с явным неудовольствием повиновался. Друзья прорвались за оцепление.
– Николаи-ич!! – заорал Ныш, заключая Барского в объятья, обнимая его и прижимая к себе. – Сколько лет, сколько зим! Вот уж не думал, что встретимся. Я ж в Глахове проездом, буквально на сутки. Завтра утром уже отчаливаем.
Он мотнул головой в сторону сцены.
– Так ты с этой группой? – удивился Алексей Николаевич. – Завхозом или работником сцены? Или…
– Завхозом! Ну ты даешь! – покатился со смеху Ныш. – Продюсер я их, улавливаешь? Продюсер! Я привез этих певунов сюда, и мне городская администрация деньги за концерт платит. А уже я распределяю, кто на сколько напел.
– Продюсер? – удивился и Змеев, смущенно кашлянул и уже с искренним уважением в голосе добавил: – Вот это действительно мощно! Поздравляю тебя, Толя. Растешь, однако, а ведь казался таким (
Ныш, а по паспорту Анатолий Васильевич Пестемеев, в не очень далеком прошлом был студентом Змеева, который преподавал ему философию, часто лепил тройки, а то и двойки, но за семестр всегда выводил твердую четверку. А в качестве итоговой оценки и вовсе поставил «отлично». Да, доводил Ныш его своим строптивым характером и желанием поспорить по любому поводу буквально до бешенства. За что и ловил двойки-тройки. Но предмет, нужно отдать ему должное, знал очень хорошо, да и ум имел ясный, за что и получал от объективного, справедливого Змеева четыре-пять в итоговой ведомости.
– Приветствую вас, Николай Петрович. – Ныш с почтением, но не без некоторой иронии или даже сарказма пожал Змееву руку. – Вот уж не ожидал встретить вас на таком музыкальном шабаше, уважаемый профессор. Вы что же это, рок-музыку полюбили? Или изучаете субкультуру отечественных панков?
– Довольно, Пестемеев! – сказал как отрезал, включая «строгого профессора» тот. – Где зачетка? Опять двойку хочешь?!
Все трое рассмеялись, совершенно искренне и непринужденно.
– Эх, мужики, вы даже не представляете, как я рад вас видеть! – с истеричным восторгом воскликнул Ныш, и Алексею Николаевичу почему-то подумалось, что он находится сейчас под кокаином или каким-то еще веществом.
– Да уж, нехило ты, однако, поднялся за эти два с половиной года! Это не благодаря ли тому таинственному дипломату, с которым ты тогда от меня на вокзал уехал? – попытался было пошутить Барский, но ту же понял, что ляпнул лишнего и шутка не удалась.
Ныш как-то сразу помрачнел, руки его опустились, глаза забегали. Было видно, что он судорожно подыскивает слова, чтобы своим ответом все перевести в шутку, но нужных слов подобрать не может. «А ведь он и тогда, у меня на кухне, когда я его спросил, что у него такое в дипломате, так и не ответил мне ничего внятного, – подумал Барский. – Видимо, дело тут и вправду серьезное и лучше в него не лезть. Интересно, а он в курсе того, что владельца этого дипломата, Гынду, ухлопали в тот же день прямо у меня в подъезде?..»
– Нет… Не важно! – так и не сумев отшутиться, довольно жестко отрезал Ныш.
На некоторое время повисла напряженная пауза. Барский стоял растерянный и немножечко виноватый, Змеев вообще ничего не понимал и удивленно хлопал глазами. Впрочем, очень быстро Ныш совладал со своими эмоциями, взял себя в руки и с прежней улыбкой, словно ничего и не произошло, вдруг поинтересовался:
– Слушайте, мужики, а какие у вас дальнейшие планы на этот вечер?
– Да никаких вроде бы нет планов, – пожал плечами Алексей Николаевич, – просто решили вот с Коляном прогуляться, забрели сюда, на площадь…
– А тут уже увидели твоих «Долботрясов», – со смехом добавил Змеев, – подошли.
– Ясно! – Ныш хлопнул в ладоши и потер их одна о другую. – Значит, сейчас мои питомцы допоют, я их заброшу в гостиницу (он кивнул на противоположную сторону площади, где располагалось высокое десятиэтажное здание), раздам гонорарии, после чего до самого утра буду совершенно свободен!
– А что утром? – брякнул не подумавши Барский.
– А утром мы уезжаем обратно в Москву, – рассмеялся Ныш, – а оттуда я через три дня улетаю в Нью-Йорк, в США. Дела!