Анатолий Беднов – Дайна (страница 8)

– Что вы можете сказать о возрождении древнего народа голядь? Он реально существует или… как эти поморы, о которых вы говорили?

– Голядь… Гольды? Кажется, так назывались раньше нанайцы, – забормотал сбитый с панталыку Баклушин.

– Да голядь же! Потомки балтийского племени.

– Простите, но я не в курсе, – московский гость обескураженно моргал. – Я посмотрю, изучу вопрос. Вы можете мне написать. В мою книгу «Россия: угрозы и вызовы» вложена визитка. По окончании лекции будет организована продажа книги…

Парень сел и торжествующе шепнул на ухо девушке – «шепнул» так, что услышали на двух рядах сзади и двух впереди:

– Как я этого болтуна срезал! Он же совершенно некомпетентен в этнологии.

Вокруг недовольно загудели. «Пойдем, Ди», – студент бережно взял под руку гимназистку, и они двинулись к выходу. Следом встали и вышли еще двое молодых людей, демонстративно хлопнув сиденьями. Скорее на свежий воздух, подальше от суесловия, надоевших пропагандистских клише – туда, куда пять минут назад ушел подполковник ФСБ. Окунуться в теплый и влажный весенний вечер, вдохнуть чистый, не отравленный словесными миазмами воздух. А оратор между тем, облегченно вздохнув, принялся вещать на тему опасности регионального сепаратизма…

– Что у тебя за это? – Владик внимательно рассматривал яркую обложку книжицы, которую Маша держала в руках.

– Русские народные сказки, – улыбнулась девочка. – Я ситать умею!

– Все буквы знаешь? – недоверчиво спросил Владик.

– Посьти все! – просияло личико Маши.

– И я тоже! – гордо заявил Владик. – Лус-ские на-лод-ные ска- зки, – прочел он вслух. – Лусские – плохие! Они голядей убивали.

– А мне эти сказки нравятся! Про Бабку-Ёзку и про Ивануску…

– А мне дядя Альберт сказал, что такие книжки сжечь надо.

– Ззесь не надо! – Маша прижала книжку к груди, словно мальчик пытался отобрать у нее сказки. – Хоросая книзка!

– Дети, вы опять ссоритесь? – воспитательница подошла к спорящим.

– Елена Палана, а Владик сказки не любит! – пропищала Маша.

– Ябедница!

– Сам такой!

– Ребята, прекратите! – прикрикнула Елена Павловна. – Владик, ты всё время задираешь других детей, скандалишь постоянно. Зачем тебе это?

– Не буду, плавда, – пробубнил Владик.

Когда Елена Павловна отошла на достаточное расстояние, он шагнул к Маше и внушительно произнес:

– Пло глупого Ваньку не читай. Он – дулак. Будешь читать пло него – сама дулой станешь. Ваще лусские сказки все такие.

– А какие тогда ситать? – удивилась Маша.

– Голядские, тебе сказано!

Дома Маша не раз просила у мамы и папы купить ей сказки народа голядь, но родители только изумленно переглядывались друг с другом. Однажды решили купить ей скандинавские, но Маша быстро раскусила обман.

– Папа, это зе норвесские! А я хочу голядские! – и громко захныкала, разбудив младенца Ваню. – Дурак Ваня! Фу! – презрительно фыркнула.

– Не смей так, он же твой братик! – рассердилась мама.

– Только в пеленки писает, глупый! – не унималась девочка.

– Сама когда-то такой была, просто не помнишь этого!

На следующий день Маша спросила у Владика:

– А ты сам голядские сказки знаесь?

– Еще бы! – просиял тот. – Мне дядя Альберт много лассказывал. Вот такую, наплимел: жила-была в одной лесной делевне тетенька, и было у нее два сына. Один сын…

– Это зе русская сказка. Только там три сына. Младьсий дураком был…

– Не пелебивай, а слушай.

И Маша зачарованно внимала Владику. Было у тетеньки два сына, и жили они, не тужили, пока на их землю не явились русские. И они забрали у мамы ее сыновей. Один сын умер в тюрьме, а другой выжил. И родился у него сын.

Когда подрос он, узнал правду о страданиях своего отца, дяди и бабушки. И поклялся он отомстить русским завоевателям – увести у них детей. Взял он волшебную дудочку…

– Это немесская сказка! – воскликнула Маша. – Мне ее папа ситал. Там про крысолова. Он из города всех крыс увел. Играл на дудоське – а крысы противные за ним посли в реку и утонули. Но люди в том городе ему не заплатили. И тогда он увел у них детей. Эту сказку немсы придумали.

– А что с детями стало? – озабоченно спросил Владик. – Тоже утонули?

– Они все погибли, – всплакнула Маша.

– А эти дети не погибли. Он запел чудесную песню – дайну, и дети за ним пошли и стали не лусскими, а голядью.

– Знасит, музыка была волсебная! – В глазах Маши вспыхнули синие огоньки.

…Сева и Мишка без дела слонялись по двору, дожидаясь третьего приятеля, Веньку, который обещал присоединиться к компании, но что-то запаздывал.

– Слыхал, а папка-то нашего «Голядьберга» так отругал, – смеялся Сева. – Он сам мне всё и рассказал.

– Батька егонный?

– Да нет же, Венька. По телефону мне позвонил, сам со смеху помирает. Там, короче, предки собирались идти на открытие какого-то ихнего «еврейского центра», как он там называется? Так Венька отказался категорически! Он говорит, понимаешь: «Я никакой вам не еврей, я из народа голядь. Мне там в голяди больше нравится». Прикинь! Батя накричал на него, говорит, ты хуже этого… пионера Павлика, родителей предашь, погромщиков в дом приведешь и сестру родную отдашь на поругание!

– Ее и так там в агентстве папики «ругают» спереди и сзади, – захихикал Мишка. – Ну и как наш «Гольдман» на это?

– Да ничё! Семейство на него дуется, а он хоть бы хрен. Твой- то как, «товарищ Дзержинский», в разработку нас уже взял?

– А что я, по-твоему, бате о всех наших делах рассказываю? Я что тебе, стукач? – обиделся Мишка. – Это ты с твоим длинным языком всех нас выдашь русским.

– Иди ты, «выдашь»! – обиделся уже Сева. – Я моим про голядь рассказал…

– И чего ты рассказал? – насторожился Мишка. – Выкладывай.

– Ну, сказал, что, оказывается, жил на нашей земле такой народ, и я о нем осенью для ученической конференции доклад писать буду. И вообще, прикольно было бы быть сегодня голядью. И всё! Зуб даю на отсечение!

– Тупой, дают голову на отсечение. А зуб рвут с корнем. И это всё? – прищурился Мишка. – А про наши встречи с Альбертом Иванычем?

– Ни слова, как партизан на допросе. Просто сказал, что круто было бы жить голядью, а не русским.

– А папка с мамкой чего?

– А батя сказал: можно быть хоть негром, лишь бы платили хорошо, а не как у него в компании. А мама вообще смолчала. Им всё это пофиг. Они ж русские! А мы уже не русские.

– Здорово, пацанва! Хайль, голядь! – это появился Венька – улыбающийся, развеселый, сделал ручкой, как фрицы в фильмах, – а еще еврей, пусть и бывший уже. – Об чем базарим?

– О, привет! Заждались! – радостно воскликнул Сева. – Только ты зигу не кидай, а то попадешь к Мишкиному папе в застенок.

– Да ну тебя… – вяло отмахнулся Мишка. – Только подкалывать мастер.

– Гляди, Иванушка-дурачок вышел, – Сева показал пальцем на вяло переваливающегося, как пингвин, олигофрена, вышедшего из подъезда. Он был ровесником пацанов, но умишком едва ли превосходил четырехлетнего детсадовца. То ли головкой в детстве ударился, из коляски выпав, то ли какая инфекция в мозг проникла, то ли папа за воротник крепко зашибал, а дите росло телом, а никак не умом. Его даже в дурацкую школу не взяли. Или взяли, а потом выгнали за тупость.

– Ваня, со двора не уходи. Сиди в песочнице. Я тебя позову, понял?

– Ыгы… Буду… Пешочница, – промычал Иванушка, обернув к матери поросячью физиономию, на которой расплывалась вечная блаженная улыбка.

– Парни, его до сих пор в окно окликают! – засмеялся Сева. – У всех нормальных мобилы, как у нас с вами, а этот дурень, он даже не знает, что с ними делать.

– Русский герой Иван-дурак! – произнес Венька. – Как в сказке.

– Нет, тот только прикидывался дебилом, а сам умный был, всех надул, даже царя, – не соглашался Мишка.