Анатолий Баранов – Голубые дьяволы (страница 18)

Левицкий недолго разыскивал «курсы». Перейдя через железнодорожные пути, он увидел невдалеке от кладбища сгоревший танк, возле которого стояло и курило много военных. Среди них он различил плотную, атлетического сложения фигуру комиссара бригады. Он энергично прохаживался вдоль танка и объяснял что–то стоящим рядом бойцам.

— …Танк перед вами ракурсом в одну четверть. Куда будете бить вот вы, ефрейтор Маломуж? — донесся к Левицкому басовитый голос Кириллова. Сам комиссар по специальности механик–танкист второго класса и прекрасно знает уязвимые места танка еще со времен Халхин–Гола.

Ефрейтор Маломуж, невысокого роста, широкоплечий крепыш с застенчивыми светлыми глазами, переступает с ноги на ногу:

— Я яго, товарыш камиссар, буду биць у борт.

Маломуж белорус.

Комиссар бригады хмурит черные широкие брови.

— В гусеницы, Маломуж, а не в борт. Ведь при таком остром угле пуля из пэтээра отрикошетит от борта, понял?

— Паняв, — согласно кивает головой девятнадцатилетний бронебойщик. — Пуля отскочит ад яго борта и пападзё у бак с горучым.

Все так и покатились со смеху. И даже неулыбчивый комиссар бригады Кириллов шевельнул в усмешке твердо сжатыми губами.

— А… это вы Левицкий? — кивнул он. подошедшему старшему политруку. — Слышите, как ржут, барбосы? Такой, я вам скажу, находчивый народ. Вот если бы и в бою так, как языком. А что произошло вчера в этом, как его… ГУТАПе?

Левицкий начал рассказывать, но Кириллов перебил его:

— Я это знаю. Вы мне скажите, что за мальчишки там оказались? И они в самом деле стреляли из ружья по танку?

— Стреляли, товарищ батальонный комиссар.

— Гм… — у комиссара бригады снова посуровело лицо, на нем еще резче обозначились крутые складки по бокам рта. — Расскажите об этом нашим бронебойщикам. Сейчас. Со всеми подробностями.

Левицкий окинул взглядом бронебойщиков. Безусые, чуть постарше того парня, что стрелял вчера по уползающему танку из чужого ружья. Вон улыбается второй номер бронебойщик Луценко, высокий, чернобровый украинец, единственный сын у матери. Незадолго до отправки на фронт она приезжала в Грозный к своей «ридной дитыне». Ее встреча с сыном и данное ему при прощании материнское благословение на ратный подвиг послужило темой бесед во всех ротах батальона.

Луценко что–то говорит на ухо комсоргу роты Данцеву. На вид комсорг и вовсе мальчишка. Круглолицый, розовощекий, он кажется моложе своих восемнадцати лет. Запомнился этот ротный весельчак и запевала Левицкому во время последнего комсомольского собрания, проведенного прямо на позиции в тени акаций, растущих по обе стороны шоссе, что тянется зеленой ниткой через пустырь от вокзала к городу.

…Принимали в комсомол рядовых Грицюка и Козлова. Батальонный комсорг прочитал вслух заявление: «Прошу принять меня в ряды ленинского комсомола, так как в тяжелый для Родины час хочу идти в бой комсомольцем». Скупые строчки, но за ними искреннее чувство.

— У кого есть вопросы к Грицюку? — обратился комсорг к комсомольцам.

— Нехай расскажет автобиографию, — предложил Маломуж. Но на него зашикали.

— А у тебя самого есть она, биография? Он до самой войны, небось, штаны за партой протирал, даже влюбиться не успел, правда, Грицюк? — подмигнул Данцев.

— Пусть лучше расскажет про обязанности, — предложил Саша Рыковский, ростовский шахтер, успевший до начала войны побывать в забое.

Грицюк встал, одернул гимнастерку, сдвинул к переносью густые брови:

— У нас у всех сейчас одна обязанность — бить проклятого фашиста так, чтобы от него дым шел и искры сыпались.

Собрание одобрительно загудело. Над стрижеными головами поднялся частокол рук:

— Молодец, Грицюк! Принимаем единогласно.

В минометной роте, куда направил Левицкого после беседы с бронебойщиками комиссар бригады, был, как говорится, полный порядок. Огневые позиции оборудованы как положено. Щели для укрытия расчетов перекрыты в два наката, блиндажи — в три наката. Запас мин в складах доведен до 300 штук на каждый миномет. Все подчищено, аккуратно сложено, замаскировано, протерто, смазано.

— А у вас тут по–настоящему, — похвалил Левицкий сопровождавшего его командира взвода Усатенко.

Двадцатилетний лейтенант горделиво улыбнулся.

— Старались, товарищ старший политрук, — сказал он, подводя Левицкого к площадке, в центре которой стоял, задрав к небу широкое горло, батальонный 82‑миллиметровый миномет.

— Командир роты у нас сами знаете какой, да и Фельдман, комиссар батальона, не оставлял нас своей милостью. Разве только не ночевал на позиции, по три раза на день проведывал — тут и не захотел бы, да сделаешь как надо.

— А где у вас наблюдательный пункт? — спросил Левицкий, отходя от миномета к плетню, отделявшему огород от болота.

— Там, — показал комвзвода рукой на один из домов, стоящих на крутоярье редкой цепочкой вперемежку с деревьями. — Один на чердаке, другой вон на том дубе.

— Позиция удобная, только болото сзади: отступать в случае необходимости затруднительно, — помыслил вслух Левицкий, находя в малиннике зрелую ягоду и отправляя ее в рот.

— А мы отступать не собираемся, — услышал он в ответ насмешливый голос. Оглянувшись, увидел чертовски веселые глаза, выглядывающие из–под блиндажного наката. В руке у бойца большой ломоть спелого арбуза.

— Не хотите покуштовать, товарищ старший политрук? — выскочил он из щели и протянул Левицкому истекающий соком ломоть. — Такый гарный, шо куда там до его цией малыне.

Левицкий не отказался от угощения. Смакуя сочное лакомство, благодарно улыбнулся красноармейцу:

— Как фамилия?

— Рядовой Голубенко, — вытянул руки по швам веселый украинец.

— Значит, отступать не собираетесь, рядовой Голубенко?

— Никак нет, товарищ гвардии старший политрук. Если, конечно, не прикажуть…

«Эх, к этим бы минометам да еще б гаубицы», — подумал Левицкий, бросая прощальный взгляд на жизнерадостного бойца и направляясь по утоптанной меже–дорожке из огородной низины вверх к подворью, у калитки которого стоял, насупившись, хозяин усадьбы, сгорбленный седобородый старик в войлочной казачьей шляпе.

— Ты, что ли, будешь тута за главного? — повернул он недовольное лицо к Левицкому.

— А в чем дело, папаша? — остановился старший политрук.

— Жалобу имею. Солдаты твои, лихоман их забери, огород мне начисто попортили. Весь сад изрыли, свеклу вытоптали, сарай разобрали.

Левицкий поморщился. С трудом подбирая вежливые слова, стал как можно спокойнее объяснять куркулястому деду, что в такой тяжелый для страны час не патриотично делать своим защитникам подобные упреки.

— Можем вам выдать справку в том, что сарай разобрали на постройку оборонительных сооружений, — предложил в заключение своих объяснений. На что старик досадливо махнул рукой:

— Я из твоей справки не построю хлев для скотины.

— Да ведь, может быть, сегодня немцы не только сарай, но и дом твой сожгут, — рассердился Левицкий. — Опомнись, отец, война на улице.

— Может, сожгуть, а может, нет, — не унимался хозяин.

— Да не слушайте вы его, товарищ старший политрук! — крикнул с площадки Голубенко. — Он нам уже все мозги высушил своей свеклой, теперь за вас принялся. Не иначе бывший белогвардеец или раскулаченный.

При этих словах старик дернулся, словно конь, которого гладили, гладили да и ожгли неожиданно плетью.

— Сам ты сукин сын! — прохрипел он молодому обидчику и, яростно плюнув, заковылял к уцелевшему закутку.

Левицкий удивленно смотрел ему вслед. Да… разные люди живут на земле. Из такого вот Сусанин не получился бы…

Он отправился вслед за Усатенко к наблюдательному пункту.

Далеко видно из чердачного окна. Левицкий поднес к глазам бинокль, и тотчас узкоколейка подскочила к самому дому. Вместе с окопом, в котором он не так давно пил нарзан. Повел биноклем вправо: закачался в окулярах разрушенный бомбежкой элеватор. Рядом с ним, за небольшой акациевой рощицей, скрывающей вкопанные в землю цистерны с горюче–смазочными материалами, виднеется мельница — небольшое двухэтажное деревянное здание под черепичною крышей. За нею хорошо видны окопы третьего взвода лейтенанта Жаброва. Еще чуть дальше — траншеи 9‑й роты. Вон и танк стоит подбитый, возле которого он час тому назад рассказывал бойцам о вчерашней схватке артиллеристов с вражеской разведкой под станицей Луковской. Сейчас вокруг него пусто — все в окопах, ждут с минуты на минуту танковой атаки.

Из–за элеватора выползла зеленая тень. Что это?

Неужели бронепоезд? Ну конечно же, он. Медленно подкатывает к вокзалу, весь утыканный орудиями и пулеметами, как еж иглами.

— Видите? — толкнул локтем своего подопечного Левицкий. — Не было ни гроша, да сразу алтын.

Но радость от прибытия в Моздок такой мощной поддержки оказалась непродолжительной. С наблюдательного пункта хорошо было видно, как к бронепоезду подошел маневровый паровоз «ОВ» и стал растаскивать его по запасным путям. Затем он снова собрал его на главном пути, оказавшись сам в середине состава.

— Что это они мудрят? — удивился Усатенко. — Похоже, что заменили бронированный паровоз простой «овечкой».

— Все ясно, — отозвался Левицкий. — У них что–то случилось с паровозом. Но куда они направляются теперь, хотел бы я знать? Вы посмотрите, поезд пошел в сторону Прохладного. Ведь это же самоубийство!

Возле печной трубы хрипло запел телефон. Связист поднес трубку к уху.