Анатолий Баранов – Голубые дьяволы (страница 15)

Асмоловский потряс газетой в воздухе:

— Вот какой клятвой встречают врага горцы. Давайте же и мы, дорогие соратники, поклянемся в верности своей Отчизне, примем нашу партизанскую присягу. Повторяйте за мной: «Клянусь быть бесстрашным в борьбе с немецкими оккупантами и изменниками Родины…

Партизаны хором подхватили начало клятвы.

— …А если потребуется, не пощажу своей жизни во имя Родины, — продолжал Асмоловский.

— Не пощажу жизни… — отдалось эхом под сводами овечьего жилья.

Комиссар спрятал газету в планшетку.

— Предлагаю, — сказал он торжественным голосом, — дать название нашему отряду — «Терек». Согласны?

— Согласны!

Дулаев очнулся и сразу вспомнил все, что с ним произошло. Шевельнул раненой ногой и едва не вскрикнул от боли. «Изойду кровью», — подумал в отчаяньи. Окинул глазами пространство вокруг себя — пусто. До ближней хаты метров триста, а то и больше. Далеко, но надо доползти, в ней должны быть люди. Поволок изувеченную ногу по зарослям чертополоха. В глазах — кровавые петухи, в ушах — звон.

— Эй, хозяева! — крикнул, подползая к порогу.

Ни звука в ответ. «Попрятались», — понял раненый, холодея от страха и потери крови. Из последних сил приподнялся над порогом, ударил кулаком в дверь. Никто не отозвался на стук. Надо бы снять сапог, перевязать чем–нибудь рану. «Совсем ведь новые сапоги», — подумал он некстати, видя, как в пулевые отверстия на голенище булькает кровь. Попробуй сними, если в нормальном состоянии приходилось их снимать с помощью порога или жены. И разрезать нечем. Он снова огляделся по сторонам: хоть бы один человек показался на улице. Собравшись с силами, пополз к соседней хате. И в этот критический момент услышал сквозь звон в ушах урчание автомобильного мотора — переполненный военными грузовичок подпрыгивал на ухабистой дороге, спеша к железнодорожному переезду.

— Стойте! — крикнул Дулаев, как можно выше поднимая из бурьяна всклокоченную голову. Но грузовик пропылил мимо, не обратив на человеческий крик никакого внимания.

— Стойте! — опять крикнул Дулаев, вставая на одно колено и махая рукой. — Там — немецкие танки!

Автомашина продолжала двигаться в прежнем направлении. Тут только раненый вспомнил, что у него есть револьвер. Выхватил его из кармана галифе, выстрелил в небо несколько раз подряд. Теряя сознание, успел заметить у бегущих к нему красноармейцев голубые петлицы на воротниках гимнастерок…

— Хотите взять на память?

Дулаев повернул голову: рядом с его койкой стоит грузный дядя в белом халате и что–то протягивает ему на большой пухлой ладони. Это военврач Фидельман, который сделал ему операцию и теперь довольно улыбается, словно художник, положивший последний мазок на законченную картину.

— Вы знаете, у вас чудесный перелом голени, — сообщает он своему бледному до синевы пациенту.

Дулаев озадачен: смеется он, что ли, этот толстяк? Перелом ведь не ария из оперы, что в нем может быть чудесного?

— Нога цела? — спросил угрюмо.

— Он еще спрашивает! — вскинул к лысине черные полудужья бровей Фидельман. — Я разве затем ковырялся целых два часа в этом крошеве, чтобы мне задавали такой вопрос? Вы еще будете плясать у себя на свадьбе, молодой человек.

— Я уже женат, доктор, — повеселел Дулаев, вытягивая шею, чтобы посмотреть на забинтованную ногу, к которой через укрепленный на дужке кровати блок подвешен на веревке артиллерийский снаряд 120‑го калибра.

— Пхе! И куда только торопятся люди? Такой молодой и уже обзавелся семьей, — покачал головой с шутливой укоризной Фидельман и вложил в руку больного немецкую пулю от крупнокалиберного пулемета. — На свадьбе у своего сына будете плясать, если до той поры не словите, упаси вас бог, вот такую болванку в голову.

— А где я нахожусь, доктор?

— В станице Вознесенской. В медсанроте 8‑й отдельной гвардейской бригады. Какие еще будут вопросы?

— Что в Моздоке?

Фидельман посерьезнел.

— Не завидую я тем, кто сейчас в нем находится. Там такие бои, что хуже нет. Особенно в роте Дзусова.

— Дзусов — это рыжий такой, высокий?

— Он–таки и есть, чтоб ему живому остаться. Веселый человек и сильный, как Самсон. Пять танков уничтожила его рота. И восьмая рота пять не то больше подожгла. Там такое было, такое было… Вы комиссара Амбарцумяна знаете? Хотя, откуда же вы его должны знать… Давече привезли сюда командира батальона Коваленко — вы его тоже не знаете — так он рассказывал, какой подвиг совершили гвардейцы 8-ой роты. Вот она вам расскажет… Расскажи, Валечка, своему соседу о том, как сражаются с фашистами наши гвардейцы, — обратился врач к раненной в голову девушке, у которой из марлевой повязки виднелись только нос да глаза, — а я пойду в операционную, там еще одного привезли.

Глава девятая

Мать жестоко надрала Миньке уши после того, как атака немецких танков на луковском пустыре была отбита десантниками. Но разве женщины смыслят что–нибудь в военном деле? Хорошо Мишке–Австралии: его забрал все–таки Левицкий в бригаду. Вчера прибегал из Предмостного хвастаться синей пилоткой и кирзовыми сапогами. Фу–ты, ну–ты, я не я — гвардии рядовой! Нос задрал выше Успенского собора. Да и как не задирать? Он теперь фронтовик, защитник Родины, а не просто пацан. Ему пообещали дать настоящую боевую винтовку и гвардейский значок, если не врет, конечно.

Минька вздохнул: повезло человеку, родился на три года раньше его.

Во двор забежала соседка.

— Слыхала, Нюр, какие страсти нонче творились на станции? — набросилась с ходу на Минькину мать. — Там, говорят, весь день ихние танки на наших лезли. Они в красноармейцев — снарядами, а красноармейцы в них — бутылками. Вот уж не думала, что энтой посудиной можно от танков обороняться. Должно, с керосином они. Дед Макковей давеча сказывал, танки от них горят неначе спички.

— Не керосин, а самовоспламеняющаяся смесь, КС называется, — поправил соседку Минька, подкладывая сухое поленце в летнюю печку, на которой варился ужин.

— Молчал бы лучше, грамотей, — обернулась к нему мать. — Вот еще раз отлучись без спросу, всю шкуру спущу отцовским ремнем, так и знай.

Вот и объясняй им после этого. Минька отвернулся от разговаривающих женщин, презрительно шмыгнул носом.

— На Ярмарочной площади наши танков набили немецких — страсть! — продолжала делиться свежими новостями соседка. — А еще дед Макковей сказывал: в степе за станцией наш бронепоезд полдня сражался с танками. Танок целая тыща, а он — один. Набросились они на него, ровно волки на кабана, в клочья порвали. Никто в живых не остался, всех поубивало в том бою. Охо–хо! Грехи наши тяжкие. Что–то с нами будет? Сёдни цельный день в ямине просидела. Должно, и завтра сидеть придется…

Кому придется, а кому и нет. Там на путях разбитый бронепоезд стоит, а он тут с бабами картошку варит. Минька поднялся с деревянного обрубка, направился к калитке.

— Куда это? — насторожилась мать.

— Да к Лешке…

— Я тебе дам Лешку, — погрозила мать кулаком, — А ну сядь на место!

— Да ведь тихо на улице, — проворчал Минька, возвращаясь к печке. Снова уселся на дубовый чурбак, мучительно соображая, каким образом вырваться из–под родительской стражи. Ну конечно же только так: зайти в хату, через летнюю половину пробраться в коровий хлев, а через него в огород — и ищи ветра в поле. Как он не сообразил сразу?

Спустя немного времени он уже бежал по луковскому пустырю к дымящемуся вдали бронепоезду. Кругом было тихо. Заходящее солнце близоруко всматривалось в растерзанную снарядами кукурузу, пытаясь осмыслить, что это здесь делали люди?

Чем ближе к железной дороге, тем больше на земле воронок. Одни побольше, другие поменьше — как кратеры на поверхности луны в учебнике географии. А вот рядом с воронкой убитый красноармеец лежит. На рыжей гимнастерке целый ворох земли, и по ней муравьи бегают. Рядом валяется лошадь, тоже мертвая. Наверное, верхом ехал.

Минька в страхе отвел глаза. В груди сжалось сердце: вот так же неподвижно лежали в ГУТАПе его друзья артиллеристы. Не вернуться ли назад? Что, если немцы где–нибудь поблизости? Минька остановился, осмотрел из–под ладони окрестность: по–прежнему нигде ничего не видно. Только поднимается дым над горящим элеватором, да еще три–четыре дымка виднеются в самом городе. «Плохо все же без Австралии!» — вздохнул мальчишка и снова устремился к бронепоезду.

Он действительно стоял неподалеку от будки обходчика, чудом уцелевшей во время боя. Железнодорожная насыпь вся изрыта снарядами и бомбами. На ней, что говорится, нет живого места. Кругом чадят какие–то ящики. Чадят и сами вагоны или что–то внутри их. Под откосом валяются обломки бронеотсеков, снарядные гильзы и трупы людей в комбинезонах. Они полузасыпаны песком и гравием.

Минька с замирающим от страха сердцем подошел к крайней платформе, встав на подножку, заглянул в распахнутую дверь.

— Тебе чего здесь надо? — услышал он сбоку недовольный голос.

Минька вздрогнул и кубарем покатился с насыпи — так жутко прозвучал живой человеческий голос среди дымящихся обломков и мертвецов. Когда поднялся на ноги, увидел перед собой двоих незнакомых ребят.

— Проваливай отсюда, — сказал один из них, рослый, с темнорусыми вихрами на голове. — Это наш бронепоезд.

Минька исподлобья оглядел незнакомцев: один, примерно одного с ним возраста, другой — помоложе.