Анатолий Бахтиаров – Брюхо Петербурга. Общественно-физиологические очерки (страница 58)
Суетливо бросившись вовнутрь карусели, он выталкивает оттуда трех девиц.
Курносые, набеленные и разрумяненные, в коротеньких платьицах, в бархатных кофточках, отороченных серебряным позументом, и маленьких круглых шапочках, девицы, с веселой улыбкой на губах, бросали в толпу приветливые взгляды.
– Ишь ты, взглянула, что рублем подарила! – заметил кто-то из толпы.
– Какие красавицы! Ни в сказках сказать, ни пером написать!
Дед принялся бойко отплясывать с девицами кадриль, мазурку и прочие танцы, сопровождая их разными аллегорическими телодвижениями эротического свойства.
– Ай да дед!
– Старик-то расходился!
Поощряемый толпою, дед на время приостановился и, обняв одну из девиц, поцеловал ее в сахарные уста.
– У-у, старый хрен!
– Старый хрен-то крепче молодого!
– Вот они, мои милые, для сердца постылые! – рекомендует дед своих девиц, сев на перила балкончика, так что ноги его свешивались наружу.
– Вот эта очинно красива: нос, как булавочка, а под носом табачная лавочка… А вон та – маленько постарше, зато у нее глаз как алмаз, да уж и под носом табачный лабаз… Славно они у меня танцуют! Да и я же танцор! Перво-наперво французского Андрея, потом польку лям-лям, еще польку мазурика, а еще лянце на этом крыльце… Танцевал я прежде и галоп, да расшиб себе лоб, больше не танцую… А вот и третья жена. Эта у меня за повара состоит. И какой же она намеднись пирог удружила: снизу подгорело, сверху подопрело, с боков сырое тесто, а внутри пустое место… Пирог-то в печь сажали на дрожжах, а вытаскивать пришлось на вожжах…
– Вот пирог! го-го! го-го!
– Славный пирог! ха! ха! ха!
– Ахти! Я про часы-то и забыл! Надо их завести! А ты не засматривайся, рыжий, держи лучше руки к карманам поближе! – обращается дед к одному рыжеволосому парню из толпы, который, сконфузившись, спрятался за спиной своего соседа.
Вынув из одного кармана жестяную коробку, а из другого кармана дверной ключ на веревочке, дед начинает вертеть ключом около нее, приговаривая:
– О двенадцати камнях, на трех кирпичах, из неметчины привез на дровнях… Гляди-ко, анкерные…
– При этом дед прибавил такую рифму, которая «неудобь сказаема».
– Ха, ха, ха! Го, го, го! – последовал дружный взрыв хохота.
– Вот так часы!
– Глядите, я их буду заводить, а рыжий станет по карманам ходить! Эй, рыжий, не зевай!
– Чтоб тебе типун на язык вскочил! – огрызается рыжий парень и уходит из толпы.
– Эй, ребята, глядико-сь левее: вон и скубент появился! Кончил курс в нетряситете, а теперь состоит в нищенском комитете!
Молодой человек, на которого обрушилась эта острота, в смущении отошел в сторону.
– А сам-то я хоть и паша, зато у меня в кармане ни гроша! Вот не пожалует ли кто?
Сняв шляпу и перевесившись через перила балкончика, дед протягивает руку к публике. Но никто не тронулся с места, никто не подает ему в шляпу.
– Стой, стой, не все зараз! – кричит дед.
– Ха, ха, ха!
Хитрость удалась как нельзя лучше, и на балкон полетели медные и серебряные монеты.
– Эй, дед, лови!
– Старик, лови!
К вечеру дед до того умаялся за болтовней, что совсем охрип и осип и говорил шепотом.
На горах артели «каталей» приглашают публику прокатиться. Одетые в коротенькие полушубки, в рукавицах, с санками в руках, катали то и дело выкрикивают:
– Прокатиться не угодно ли?
– Пожалуйте, прокачу!
Некоторые седоки, особенно дамы, стремглав спускаясь с горы, вскрикивают, чем и доставляют немалое удовольствие толпе, шпалерами стоящей на протяжении всего раската.
– Эй, тетка, ребенка-то потеряешь! – кричит кто-то бабе, вздумавшей прокатиться со своей малюткой.
Следует упомянуть и о раёшниках, которые тоже с успехом подвизаются на гулянье.
– Пожалуйте, господа, панораму смотреть!