Анатолий Аргунов – Студенты. Книга 2 (страница 15)

Военный встал и, прихрамывая, прошелся по кабинету, открыл окно на улицу, впустил в комнату свежий воздух и приблизился к старику.

– Ну?

– Не нукай, сынок, не запрягал…

– Вы это, дедуля, не забывайтесь… – начал, было, военный.

Но дед Саша встал, молча расстегнул пыльный ватник. Обнажил левую половину груди, где тускло поблескивали Георгиевские кресты. Военком оторопело уставился на них. Потом надел фуражку, приняв стойку «смирно», отдал ему честь.

– За германскую?

– За японскую.

– Так сколько же вам, дедуля, лет?

– Сколько ни есть, все мои, – застегивая ватник, ответил дед Саша.

– Ну а все же, дедуля? Лет под шестьдесят?

– Шестьдесят шестой пошел, – хмуро ответил дед.

– А с виду не скажешь. Вот закалка! – восхищенно воскликнул военком.

– А ты что хромаешь? Смотрю, и медали у тебя, сынок, имеются. Где успел?

– На Халкин-Голе, тоже с япошками.

– Халкин-Гол мы на рысях тогда проскочили, спешили к Порт-Артуру. Застряли под Ляо-Ляном, там и воевал, пока не контузило.

– Да мы с вами, дедуля, оказывается, одним врагом мечены? А что, если по этому случаю нам отметиться? Вроде бы дела на сегодня закончены. Пойдемте, тут у меня завхоз закуток для отдыха приготовил. Там есть что перекусить и по стаканчику пропустить, – предложил военком.

– Ну что ж, горло смочить я не возражаю. Да и поговорим по-мужски.

Дед Саша пошел следом за военкомом. Они миновали длинный коридор; почти в самом его конце военком открыл незаметную дверцу. Та вела в небольшую комнатку, где стояла кровать, тумбочка и столик у зарешеченного окошка.

– Вот, дедуля, мои апартаменты. Прошу, – показал военком на стул. – Садитесь.

Военком оперативно достал и открыл банку тушенки, разрезал на куски полбуханки черного хлеба, очистил пару луковиц и поставил тарелку с солеными огурцами. Потом откуда-то взялась бутылка настоящей водки.

– Казенная? – спросил дед Саша.

– А? – не понял сначала военком. – Да, казенная, казенная, в паек входит. Дело, сами понимаете, серьезное завертелось. Паек по нормам военного времени.

Выпив по стакану водки, военком вдруг огорошил деда:

– А я знаю, зачем вы пришли. – И на немой вопрос деда Саши сам и ответил: – Хотите добровольцем в армию пойти, так?

– Да, так, – выдержав паузу, ответил дед Саша. – И хочу, чтобы ты мне помог в этом, сынок.

– Не положено! Кстати, как вас звать-величать?

– Михайлов Александр Киреевич. А тебя как, сынок?

– Храмцов Иван Митрофанович.

Дед Саша про себя усмехнулся: «Хромает и Храмцов, как нарочно».

– Не положено, Александр Киреевич. Берем только до сорока пяти лет рядовой состав, командиров до пятидесяти пяти, да и то в порядке исключения. Добровольцы – та же армия, в ней действуют армейские законы. Поэтому помочь вам не смогу. Хотя вашу гражданскую позицию понимаю и от имени Красной армии благодарю.

Он, видимо, хотел сказать что-то еще, но дед Саша его перебил:

– С нынешней властью я не дружу и Красную армию не знаю, какая она, хорошая или плохая. Я просто хотел помочь разбить германца, могу быть полезным в обозном хозяйстве, с лошадьми или еще где. Силенка пока есть, дети выросли, могу России-матушке послужить напоследок. А там и умереть, как Господь определит. Но лучше бы на поле брани, как старому солдату. Может, и не пошел бы, да смотрю, ваша Красная армия отступает, немец под Смоленском. Чего еще ждать? Да и ваш усатый комиссар попросил нашей помощи. Вспомнил, что мы все братья и сестры. Вот как допекло! А то все – враги народа да вредители. Какие мы враги собственному народу? Мы – русские, за Россию, а не за красных, или белых, или еще каких. У вас ведь то троцкисты, то еще кто, язык сломаешь.

– Нет, тут вы, Александр Киреевич, неправы. Отступаем, да, но временно. Враг напал неожиданно, можно сказать, ударил в спину. Вот-вот Красная армия его остановит. Дайте отмобилизоваться, и все пойдет как надо. А советская власть, любит ее кто или нет, надолго, так что привыкайте к ней. Пора! – запальчиво ответил немного опьяневший военком.

– Может, и надолго, но не навсегда, – как бы про себя произнес дед Саша.

Но военком уже не слушал, что говорил старый солдат. Он разлил остатки водки по стаканам и, чокнувшись с дедом Сашей, выпил. Заел соленым огурцом и предался воспоминаниям своего боевого пути на Халкин-Голе.

– …Мы сперва не поняли, что к чему. Вдруг ни с того ни с сего самолет появился, как призрак, и прямо по нашей колонне танков бомбит. Минута, вторая – появляется из-за сопки враг и пулеметами по пехоте на марше. А потом раскусили: наводчики у них по всем сопкам вокруг рассажены и корректируют вылеты самолетов. И аэродромы наловчились между сопками делать. Выровняют землю, утрамбуют, а потом сетку металлическую сверху натянут. Вот и готов аэродром. Через день можно его перенести в другое место. В такой обстановке мы большие потери несли. Япошки же совсем обнаглели, стали летать прямо над штабными вагончиками. А наши летчики пока поднимутся с оборудованного аэродрома, подлетят, а самураев уже и след простыл. Не ладилось у нас, пока не приехал Жуков. Тот быстро все изменил. Колонны наши ночью стал отправлять, а днем огнем из пушек по соседним сопкам японских корректировщиков гонять. Потом и свою воинскую разведку вперед бросил. Вот тут-то мы япошкам сюрприз и преподнесли. Незаметно подошли да как массированным пушечным огнем ударили… Танки по сто – двести километров за день вперед уходили. Разбили узкоглазых к чертовой матери, всю их хваленую армию, за две недели. Генералы сразу поняли, что проиграли, мира запросили. Вот так, дедуля, мы не то что царская армия, которая в 1905 году япошкам проиграла. Мы за вас отомстили. Да так, что долго будут сидеть, хвосты поджав. Против нас в этой войне они не пойдут. Нет, не пойдут, – как бы подтверждая свою уверенность, дважды повторил военком.

– Хорошо бы. Японский солдат воевать умеет, не стоит еще и с ним задираться. Немца бы одолеть, – соглашаясь с военкомом, произнес дед Саша. – Ты отдыхай, штабс-капитан, а я пойду. Мне добираться еще двадцать верст до дома. Спасибо за угощение. Если понадоблюсь – найди меня, я в Аргунове живу. Там меня всякий знает.

– Не беспокойся, дедуля, разыщем, если что.

Военком встал и проводил деда Сашу до крыльца. Пожав друг другу руки, они распрощались…

Так старый георгиевский кавалер не смог попасть на Отечественную войну. Наверное, это и спасло ему жизнь. Прожил дед Саша очень долго, умер в 1969 году в возрасте восьмидесяти пяти лет. За свои годы дед Саша много чего повидал и много чего успел сделать. Главным же в его жизни были две вещи – любовь к России и любовь к детям, что, собственно, практически одно и то же.

Внешне эта любовь никак не проявлялась. И даже наоборот, некая строгость, если не сказать жесткость, в воспитании своих собственных детей, а потом и внуков, как-то отталкивала от него ребятню, делала из него чуть ли не монстра, способного лишь строжить и наказывать. Но, как ни странно, никто не мог вспомнить, чтобы дед хоть раз кого-нибудь ударил или шлепнул. Один его суровый вид внушал детям страх и почтение. Однако, когда все выросли и разъехались кто куда, то часто с теплом вспоминали своего сурового деда Сашу. Так случилось и с Саввой.

В один из приездов пятилетнего Саввы в гости к бабушке Тане дед спросил его:

– Что умеешь делать?

Савва ответил, что умеет считать до семи.

– Да-а-а, – крякнул дед. – Тогда бери вот этот инструмент, – он показал на ящик с ручкой, – и разрежь на нем семь стеблей табака.

– Ладно тебе, дед, дай внуку освоиться, прийти в себя. А ты сразу за свой табак, – заступилась за внука бабушка Таня.

Но дед строго посмотрел на нее и произнес:

– Пусть учится делом заниматься. Ты забыла, что сама делала в свои пять лет?

– Полы в доме мыла, белье на каталке гладила, коров в поле гоняла… Да мало ли чего. Но тогда другое время было. Ты, дед, не вспоминай об этом лишний раз. Чего хорошего, что я в такие годы работать начала? – не согласилась бабушка Таня.

– Труд еще никого не испортил. И чем раньше человек поймет это, тем больше от него пользы, – пробурчал дед, доставая инструмент для резки табака. – Вот смотри, Савва, ставишь сюда сухой стебель табака, с самого краешка, и начинай вверх-вниз ручкой водить. Только пальцы не суй, отрубит.

И дед показал Савве, как нужно резать табачные стебли и листья. Савве работа понравилась, и, разрезав семь стеблей, он попросил у деда поработать.

– Можно, деда, я еще порежу?

– Нет, хватит, – строго сказал дед. – Для первого раза хватит. Работа в радость должна быть, а в тягость нужда заставит, – добавил он, пряча ящик на место. – А ты, смотрю, с руками растешь. И голова на месте.

Савва потрогал голову – действительно ли на месте, посмотрел – руки тоже как руки. Непонятно, что дед сказал? Но горевать мальчик не стал, а занялся своими ребячьими делами.

В обед дед Саша садился во главе стола на своем большом стуле. Около деда в праздники и выходные дни всегда стоял самовар, а в обычные дни – только что снятый с керогаза горячий чайник. Дед любил чаепитие. Пил чай по старинному уставу: первые три стакана разливал на блюдце с голубой каймой и пил медленно, вприкуску с сахаром. Остывший чай дед Саша выпивал прямо из стакана. Савва, знавший цифры только до семи, сбивался со счета дедовым стаканам.