Анатолий Афанасьев – Искушение (страница 5)

— Почему?

— Может, ты им что-нибудь такое говорил про меня?

— Да ты что, Сережа! Я их знать не знаю. Но они хоть интересные люди? Они тебе помогут?

— Это не люди, а рентгены. Человека видят насквозь. Взялись вылечить за сто пятьдесят рублей.

— Ну а ты что?

— Откуда у меня такие деньги. Видно, придется помирать естественной смертью.

Брегет знал, когда Боровков начинает разговаривать в таком духе, бесполезно что-либо у него выведывать.

За Екатериной Васильевной второй год ухаживал зам. начальника цеха Семен Трифонович Подгорный. Она понимала, что он за ней ухаживает, но это не доставляло ей радости. Женское естество ее, как она привыкла думать, перебродило раньше времени. За долгие годы после смерти мужа у нее было два, пожалуй, три безрадостных романа, к которым она себя почти принудила, о них и вспоминать-то было тошно. Слепое бешенство плоти все реже мучило ее, даже по ночам, даже в легкомысленных снах, и она лишь изредка безропотно грустила о том, что бабий век ее оказался так короток. Многие ее знакомые, ее сверстницы, жили совсем иначе, бурно, бесшабашно, но она не завидовала им, а некоторых жалела. В их непристойной сумасшедшей беготне она различала признаки роковой болезни, у которой нет названия, но которая накладывает на женский облик неумолимую печать тления.

И уж с кем ей особенно трудно было представить себя в любовной связи, так это именно с Семеном Подгорным, черноволосым, круглоликим и круглобоким крепышом, который всегда имел такой взъерошенный и задорный вид, точно он случайно вывалился из марафонского забега. Семен Подгорный развелся с женой три года назад по причинам весьма романтического свойства. Во всяком случае, на это намекал сам Семен Подгорный. Он говорил, что жена так сильно его любила, что дважды покушалась на убийство из ревности. Он только чудом спасся. Однажды она пыталась его задушить подушкой, как раз под Новый год, когда он позволил себе расслабиться и выпил лишнюю рюмку, а второй раз во время отдыха на Кавказе хотела столкнуть в пропасть. Он оставил ее не потому будто бы, что так уже цеплялся за свою жизнь, а единственно, чтобы спасти от мук раскаяния и не имея сил видеть, как она чахнет день ото дня. Его супруга, эта несчастная жертва страсти, работала на их же фабрике в отделе учета. Никак не похоже было, что она чахнет. Это была упитанная, очень жизнерадостная женщина, известная хохотушка и затейница. Ни одно праздничное мероприятие не обходилось без ее деятельного участия. Злые языки утверждали, что она даже чересчур благосклонна к посторонним мужчинам. Был случай совсем уж неприличный. Как-то во время коллективного выезда по грибы она с кладовщиком Никитой Петровым отправилась собирать хворост для костра и пропала. Никита Петров тоже пропал. Обнаружились оба они только через сутки каждый в своей городской квартире. Якобы заблудились в лесных дебрях. Объяснение это мало кого убедило, тем более, что Никита Петров был действительно знаменитым путаником, только в другом смысле. Разведясь с женой, Семен Подгорный, повинуясь модным веяниям, остался жить с ней в одной квартире. Последнее время он как-то особенно подружился с кладовщиком Никитой Петровым, молчаливым, но проницательным человеком. Они обыкновенно вместе обедали. Угрюмый кладовщик привлек Подгорного тем, что оказался незаменимым слушателем. Подгорный увлеченно рассуждал о смысле жизни, и на все его мудрствования кладовщик отвечал одной, чрезвычайно нравившейся Подгорному фразой: «Чего там, когда бабы шалеют, им укорота нет».

Ухаживал Подгорный оригинально и умело. Катю Боровкову он приметил давно, но, связанный брачными узами, не давал ходу своему увлечению, держал себя в узде. Но уже на второй день после развода Екатерина Васильевна утром обнаружила на своем столике в конторке три алые гвоздики и, недоумевая, сунула их в бутылку от кефира. С тех пор цветы неуклонно появлялись раз в неделю, по пятницам, и всегда, стоило ей протянуть к ним руку, неподалеку, будто невзначай, мелькала круглая растрепанная башка Семена Подгорного.

Екатерина Васильевна, опасаясь стать объектом пересудов, хотела поговорить с Подгорным начистоту и попросить его оставить ее в покое, но кавалер был неуловим. То есть он никуда не прятался, но как-то устраивал так, что они ни разу не оказались наедине, хотя прежде по роду их служебных взаимоотношений такая возможность представлялась чуть ли не ежедневно. Наконец, получив в презент букет шикарных роз, Катя не выдержала, позвонила Подгорному по внутреннему телефону и попросила немедленно ее принять. Подгорный занимал уютный кабинетик, размером напоминавший собачью конуру, с двухтумбовым столом и несколькими стульями, стоявшими обычно в живописном беспорядке. Когда Катя вошла, Подгорный что-то писал за своим столом и на нее взглянул с испугом.

— Семен Трифонович! — начала Катя в повышенном тоне. — Вы разве не понимаете, что ставите меня в смешное положение?

— Каким образом, Катя?

— А таким, что я не девочка!

Подгорный изобразил удивление, поднялся из-за стола. Он был ниже ее примерно на голову.

— Семен, ты чего от меня добиваешься?! — Катя злилась, но чувствовала, что в любую минуту может рассмеяться, уж больно забавно Подгорный гримасничал.

— Катя! — он пододвинул ей стул, предварительно обмахнув его носовым платком. — О чем ты говоришь? Я тебя не совсем понимаю. Ты ведь отлично знаешь, я свободный человек. И очень одинокий.

— Но я-то тут при чем?

— Мне никогда не везло с женщинами. Даже их любовь не приносила счастья. Ты, наверное, слышала мою историю? Жена меня обожала — и в доме был сущий ад. На почве ревности. Ты сказала, ты не девочка. И я не мальчик, Катя. Но и не старик. Я хочу построить свою жизнь, основываясь на здравом смысле, а не на эмоциях.

Кто-то рванул дверь, заглянул, но не вошел. Только раздраженно крякнул. Катю это подхлестнуло.

— Семен Трифонович, меня не интересует все это. Я прошу тебя не приносить больше цветы. Глупости какие, ей-богу!

— Цветы — с моей стороны просто знак уважения. Но если хочешь, я буду откровенен?

— Не хочу! — Только тут Катя заметила, как сильно Подгорный возбужден и взволнован. На его гладком, почти без морщин лице проступили алые пятна, глаза пылали, он перекатывался по кабинету, как бильярдный шар, она еле поспевала за ним следить, и ей стало тяжело от его мельтешения.

— Все же, чего ты от меня хочешь?

— Тебе не понятно?

— Хочешь, чтобы я стала твоей любовницей? Но ты мне вовсе не нравишься, Семен. Уж извини.

— Фу, как грубо! Я тебе не нравлюсь? Это не беда. Ты меня не знаешь. Верно? А я про тебя знаю все. Я человек, склонный к долготерпению. Не ищу легких побед. Давай с тобой пойдем в ресторан и там все обсудим в приличной обстановке.

В его голосе послышалась мольба. Катя не собиралась его обижать. Этот маленький человек, настойчивый и резвый, вдруг густо вспотевший, вызывал у нее легкую брезгливость. Его трудно было принимать всерьез.

— Условимся раз и навсегда, Семен, — сказала она твердо. — Ни в какой ресторан мы с тобой не пойдем. И цветы больше покупать не надо. Это все ни к чему, ты понял?

Подгорный наконец добрался до своего кресла, упал в него и зыркнул на нее оттуда черными глазищами.

— Ты не видишь во мне мужчину, да, Катя? — спросил обреченно. — Скажи правду. Мне важно это знать.

— Я вижу в тебе своего начальника, Семен. Не надо портить отношения из-за ерунды.

Она пошла к двери, а он раскачивался в своем кресле и повторял:

— Катя, Катя, ты не поняла меня! Как жестоко ты меня не поняла!

Это была какая-то невзаправдашняя сцена, комедийная…

Вечером, вернувшись домой, она приготовила ужин и стала ждать сына. Но он все не шел и не шел. Она пожевала того-сего, в одиночестве попила чаю, смотрела телевизор, а потом, ближе к ночи, немного поплакала.

Сергей подольстился к Марфе Петровне, и та все же дала ему телефон своей знакомой. Он сказал, что хочет просто-напросто извиниться за свое хамское поведение. А если удастся, то и свитер приобрести.

— Да свитер ты, Сереженька, хоть сегодня забери. Вера сказала, он ей не нужен. Приедь, забери. Не мне же, старухе, его носить.

Сергей пообещал вскорости прибыть и из того же автомата позвонил Вере Андреевне Беляк, женщине, уязвившей его воображение. Она сняла трубку, и Сергей несколько мгновений не мог собраться с духом и заговорить.

— Не знаю, как и сказать, — начал он. — Я тот, который вас незаслуженно обидел. Помните, со свитером?

Вера Андреевна его узнала и спросила:

— А чем вы меня обидели?

— Ну, как же… я так нехорошо разговаривал с вами… и вообще… Мне стыдно…

— Почему стыдно?

Вера Андреевна, может быть, ожидала другого, важного для нее звонка, потому так быстро и подняла трубку, в ее голосе — нетерпение, досада, как ветерок, вдобавок она словно не совсем улавливала смысл его слов, переспрашивала довольно странно. Тут и он, естественно, запутался.

— Ну как… стыдно… я вообще-то по натуре не хам, растерялся, знаете ли… свитерок больно хорош…

— Я вас прощаю, прощаю, юноша! — поспешила она прервать его мычание.

— Да? — обрадовался Сергей. — А можно мне вас повидать?

— Повидать? — она удивилась. Он и сам удивился, хотя затем и звонил, чтобы напроситься на свидание. — А что случилось? Какая в этом надобность? Свитер у Марфы. Вы можете его забрать.