Анатолий Афанасьев – Искушение (страница 42)
— Не кричите на меня!
— Папа, она хорошая.
— Замолчи! Ты тоже замолчи, разбойник! — ужасно, скверно переменилось его лицо.
Наденька инстинктивно отшатнулась к стене.
— Успокойтесь, Федор Анатольевич!
— Зачем ты пришла сюда, красивая девчонка? Ты что — не видишь? Ты слепая? Ух, как мне все надоело: наша слова, ваши мелкие гадости и мелкие добренькие поступки! Какие-то Пименовы, какие-то Нади, какие-то учительницы с претензией на ученость. Скопище манекенов!
— У вас истерика, — холодно заметила Надя Кораблева. — Ступайте в постель и выпейте валерьянки.
Алеша с ужасом озирался, свесив к ноге великолепный духовой пистолет.
— Да, — ответил Пугачев. — У меня истерика. Простите, я устал. Была трудная неделя.
— Стыдно так распускаться! Неприлично!
Повернулась и ушла. Даже дверь будто сама перед ней открылась и сама же за ней затворилась.
— Нам никто не нужен с тобой, малыш, — повернулся Пугачев к сыну, жалко моргая. — Никто! Мы сами по себе. Ведь правда?
— Хорошо, пап! — послушно отозвался мальчик. — Но она теперь вряд ли принесет мне пули…
Надя Кораблева стрелой летела по сонной улице. Стучали — тук-тук-тук! — ее высокие каблучки. Горело лицо. «Сумасшедший! — думала она с гневом. — Этот дом полон сумасшедших. Я ни в чем не виновата, ни в чем. Никогда я не вернусь сюда, в эту обитель сумасшедших».
Ох, как сильно ей хотелось немедленно вернуться и объяснить мерзкому, злобному человеку с дергающимися щеками, что он сумасшедший, а она ни в чем не виновата. Ни в чем не виновато ее сердце, ее певучая душа, и помыслы ее чисты.
4. ХЛОПОТЫ
Минуло с полгода. Надя Кораблева отсдавала зимнюю сессию и стала заправской студенткой. Она научилась многому, хотя и не всему. Первое опьянение взрослой самостоятельной жизнью исчезло, и она с долей уныния обнаружила, что теперешние ее дни мало чем отличаются от школьных. Студенческая пресловутая свобода оказалась относительной. По-прежнему приходилось с утра до обеда высиживать за «партой», а потом выполнять бесчисленные задания, составлять конспекты, выстаивать очереди в библиотеке, готовиться к ответам на семинарах. При ее добросовестности она еле-еле выкраивала по вечерам часок-другой, чтобы сходить в кино или побродить по улицам с подругами. Иногда у нее бывало ощущение, что она заново поступила в первый класс, только новые друзья были постарше, поумнее и, пожалуй, покрикливей. А так — что же. Русский язык, английский язык, история — все с азов, с чистой страницы, с первых, самых простейших правил. Нагрузки, впрочем, быстро увеличивались. Некоторые ребята, обманутые внешней легкостью начала занятий, с огромным трудом ухитрились на троечки отсдавать сессионные зачеты и экзамены. Два человека из группы — Вадим Сигалев, кудрявый, веселый красавец, приходивший на вступительные экзамены в форме ефрейтора-артиллериста, и Симочка Пустовойтова, томная блондинка, — схлопотали по три «хвоста» и очутились на грани отчисления из университета. Симочка бродила по коридору зареванная и жаловалась всем, что она не ожидала встретить в университете скопище пройдох, негодяев и завистников. Сигалев насвистывал и лукаво подмигивал факультетским примадоннам. Случай с этими несчастными лодырями неожиданно объединил дотоле разобщенную группу. Этим двоим все сочувствовали и старались помочь. Наденька вызвалась взять шефство над Симой Пустовойтовой, но та отклонила предложение, заявив, что она не верит ни одному слову Кораблевой, которая хочет, скорее всего, ее погубить, завидуя ее внешности и манерам. «Пусть я глупая, — сказала Сима, — но не настолько, чтобы связываться с выскочкой Кораблевой Надькой… Вот если бы Витя захотел мне помочь!..»
На первом курсе после сессии отчислили шесть человек. Это было ужасно и несправедливо. Липкий страх опутал факультет. Стал популярен афоризм неизвестного прогульщика: «Главное в учении — выжить!» Вхожий в деканат староста их группы Венька Марченко гибельно пророчествовал: «Вот увидите, к пятому курсу нас останется ровно половина. Разгонят, как зайцев!» Надя ему сказала: «Зачем ты пугаешь бедных девушек, у которых от страха может оборваться сердце? Тебя начальство назначило старостой, чтобы ты вселял оптимизм, а не сеял ужас».
Рядом с Надей точно привязанный пасся Виктор Муравьев, отношения с которым складывались у нее, как у героев режиссера Бергмана. Неприкаянный Муравьев возникал перед ней подобно привидению в самых неожиданных местах, но в то же время научился делать вид, что ему глубоко наплевать на Кораблеву. Однажды он резко покритиковал ее на комсомольском собрании, причем никто не понял, за что. Он произнес такую фразу: «Некоторые субтильные наши студентки, вроде Надьки Кораблевой, своими вымученными пятерками мешают остальным видеть перспективу». Никто не понял, что это значит, одна только Сима Пустовойтова радостно прокудахтала с места: «Верно! Она такая! Эгоистка и выскочка». Тогда еще Сима не висела над пропастью, это было до сессии.
Надя не унизилась до объяснений с Муравьевым, хотя ей было что сказать. Про себя она подумала: ты мстишь мне за то, что я к тебе равнодушна. Разве это благородно, Витя?
Виктор, однако, ей нравился. Ей особенно нравилось, как он выступает на семинарах. Даже если преподаватель заставал его врасплох, отрывая от чтения зарубежного детектива на английском языке, ответы его были остроумны и иногда очаровательно сумасбродны.
Наде нравилось, как Муравьев выдерживает дистанцию. В группе он ни с кем не сошелся близко, зато со всеми был одинаково и ровно приветлив: ни с кем не сюсюкался, но и ни перед кем не заносился. Надя сердцем понимала, что он почему-то по-настоящему одинок, без позы, без манерничания одинок, и она готова была предложить ему свою дружбу. К сожалению, это было невозможно. Виктор Муравьев не искал ее дружбы, он требовал от нее любви, о чем недвусмысленно высказался с самого начала, сверкая и грозя узкой, жесткой улыбкой. Что-то в нем — холодном, аккуратном, вежливом — было но от нынешнего суматошного времени, какие-то черты, угадываемые в нем Надей, напоминали ей литературных героев прошлого века, может быть, Базарова или Болконского. На общих лекциях в большой аудитории она против воли выискивала его глазами и, только найдя, сосредоточивалась на самой лекции, потом уж могла все полтора часа о нем и не вспоминать. Ей было приятно, что он учится в их группе, и, если бы он ушел, что-то ушло бы из ее души.
Дома, с шутками, со множеством подробностей рассказывая родителям обо всех своих однокурсниках, о Муравьеве она вспоминала сдержанно и очень редко, словно боясь, что ее заподозрят в особом пристрастии. «Может быть, я когда-нибудь и полюблю его», — думала Наденька и, думая так, чувствовала холодок на спине между лопаток, точно кто-то осторожно проводил там влажным пальцем.
Сессию она сдала на круглые пятерки, побродила еще день-два по факультету, отнесла в библиотеку учебники и начала отдыхать. Впереди была пустая неделя. Каникулы. Первые студенческие каникулы.
Группа почти целиком отправилась в зимний поход по много раз обсужденному маршруту. Они собрались объехать на лыжах «Золотое кольцо» Подмосковья, с ночевками в гостиницах, в деревнях, а один раз — предполагалось — даже в лесу у костра.
Надя отказалась ехать наотрез. И причиной опять же был Виктор Муравьев. Не хотела она оставаться с ним ночью в лесу у костра. Не желала, и все тут.
Староста Венька Марченко ее упрекнул:
— Ты, Надюха, конечно, натура не адекватная, но зря зарываешься. Коллектив нельзя обижать. Обидишь коллектив один раз, он тебя потом сто раз не пожалеет. Это социология, дорогая отличница.
Подруги и впрямь обиделись, а Сима Пустовойтова, которую пока еще не отчислили, прокомментировала:
— Я всегда считала Надьку занудой и выставлялой. Ей не нравится, что у нас в группе мальчиков мало. Что ж, в этом я ее понимаю.
При этом Сима невинно поправляла завитые белокурые свои волосы, давая понять, что на ее век мальчиков хватит, где бы она ни оказалась. Сима, кстати, метила высоко и завела уже шашни с молодым неженатым доцентом с кафедры зарубежной литературы. Доцент тоже намылился в поход, наплевав на субординацию.
Виктор Муравьев подкараулил Надю возле читалки.
— Если ты из-за меня не едешь, — сказал он, сверля пространство суровым взглядом, — то напрасно. Скажи, и я сам не поеду. Мне там и делать нечего. Я-то как раз из-за тебя собирался…
— Не надоело, Витя? — спросила Надя. — Не надоело тебе землю копытами рыть?
— Надоело, — признался Муравьев. — Да что поделаешь. Не вольны мы в своей судьбе… Оказывается.
— Кто не волен, а кто и волен, — утешила его Наденька. — Кому какая планета.
— Погоди, Кораблева. Отольются кошке мышкины слезки.
Она эффектно расправила плечи. Тоже кое-чего умела не хуже Пустовойтовой.
— Это я мышка, Витенька. А ты ходишь за мной по пятам и хочешь съесть. Боязно-то как.
В первый день каникул, во вторник, она проснулась поздно и еще долго лежала, нежась, в постели, мусолила свежие газеты одну за другой. На кухне мамочка гремела посудой и изредка выкликала:
— Ребенок, ты встанешь сегодня? Уже обед скоро.
Потом Надя просто глядела в синий потолок, улыбаясь, сладко поеживалась. А потом на нее обрушилось убийственное воспоминание, которое все полгода нет-нет, да и возвращалось к ней, как приступ малярии. Она снова ясно увидела худенькое детское личико, перечеркнутое зеленым шрамом, с гримасой страдания, и услышала ненавистный скрипучий голос: «Зачем ты явилась сюда? Ты что, слепая?!»