Анатолий Афанасьев – Искушение (страница 34)

К моменту появления на свет Алеши супруги Пугачевы уже жили в однокомнатной квартирке на Ленинском проспекте, уютной, с кухней — восемь метров. На кухне Федор сколотил деревянный топчан, по образцу того, на котором спал в детстве, в Ужгороде, топчан застелили шерстяным чехлом, сшитым по специальному заказу в театральном ателье, повесили над ним репродукцию картины Кустодиева, и вот уже кухня стала второй комнатой, куда Федя после рождения сына практически переселился со своими учебниками.

Если бы Клара попыталась припомнить, как началось ее отчуждение от мужа, вряд ли она сумела бы назвать какой-нибудь отдельный эпизод или мало-мальски значительный разговор. Ничего такого и не было. Жизнь их катилась гладко, как умело пущенное колесо под гору. Она по-прежнему работала в библиотеке. Двухлетнего Лешеньку устроили в пятидневные ясли. Федор был занят по горло, весь его вид выражал одну ласковую просьбу: «Потерпи, Клара, еще немного потерпи». Он любил ее настолько мощной и ровной любовью, настолько был поглощен своими планами, что у Клары не возникало повода, подобно другим женщинам, хотя бы слегка поволноваться за свое будущее. Навещая родителей, она даже не могла сделать приятное любимой мамочке, выдумать какую-нибудь стоящую жалобу на мужа. Натыкаясь на ждущий взгляд матери, только и могла пролепетать: «Да вот, Федька опять полночи сидел на кухне, не выключал свет и мне не давал спать». — «Да что же это он, о себе одном думает!» — готовно взвинчивалась мать. Но обе понимали, что как-то все это беспочвенно, неубедительно.

И однажды, в пору ранней мокрой весны, Клара вдруг словно очнулась от долгого замутнения рассудка. Она увидела, что светит медное солнце, что текут веселые ручейки и что ей всего-навсего двадцать четыре года. «Ах! — подумала Клара. — Неужели я всю жизнь проживу так одинаково? — От этой мысли ей стало жутко и обидно до слез. — Что я видела? Что успела? Ничего. Родила сына, завела себе доброго мужа — и это все. Как убого и пошло! Стоило ли учиться, мечтать для того только, чтобы нянчить ребенка и ухаживать за скучным, занятым собой и своими делами, в общем-то чужим мне человеком? Неужели это все радости, какие отпустила мне судьба, столь щедрая ко многим?»

С удивлением Клара поняла, что глубоко несчастна. Коварная мысль, раз утвердившись в ней, лизнув змеиным жалом, стала постепенно разрастаться, пухнуть все новыми и новыми кольцами. Теперь — стояла ли она в очереди за мясом, бродила ли без цели по светлым обнаженным улицам, тащила ли в ясли упирающегося Алешу — знобящее сожаление о том, что понапрасну проходят ее молодость и свежесть, как песок сквозь пальцы, просеиваются лучшие очаровательные дни жизни, не отпускало ее почти ни на минуту. Это было как наваждение, как болезнь. Федор, любимый и любящий муж, стал вызывать в ней глухое опасное раздражение. Не раз она ловила себя на страшном желании подкрасться к нему сзади и стукнуть чем попало изо всей силы по его склоненной над чертежами башке. Стукнуть так, чтобы он обязательно расквасил себе лицо о стол. Ох, как гадко саднило ее возмущенное сердце. Она сама себе сделалась противной. «Он-то в чем виноват? — убеждала себя Клара. — Обычный, конечно, серенький человечек, старается достичь каких-то высот, чтобы получше устроить мою и свою судьбу. Я сама выбрала его из множества других, возможно не лучших. По крайней мере, Феденька не буян, не пьяница, не бабник… Боже мой, но как же он непростительно скучен и отвратителен с этой своей вечной гримасой заботы и доброты на лице. Как мерзко он знает все наперед… И вот я, юная, красивая, интеллигентная девушка, с каким-то предназначением и тайной — я же чувствую это! — должна провести с ним, именно с ним, долгие-долгие однообразные годы. Почему? За что?..»

Был апрель с его возбуждающими ветрами и пронизывающими оттепелями. Клара с горя купила себе итальянские сапоги за сто рублей и джинсовый костюм. В новом умопомрачительном наряде она шлепала по лужам и дерзко заглядывала в лица прохожих. Она стала принимать приглашения знакомых парней, ходила в кино, в театры. Один раз побывала в ресторане вдвоем с мужественным спортсменом южного происхождения по имени Гога. Расплачиваясь, тот достал из кармана пухлую пачку червонцев и нарочно затягивал процедуру. «Сволочь, — думала Клара. — Какая сволочь! И сколько у него денег. А у моего милого мужа, который не сволочь, денег хватает от получки до получки». Гога оставил на чай официанту пять рублей и мигал Кларе красноречивыми коровьими глазами. «А что? — жалела себя Клара. — А почему бы и нет?»

Гогу она смертельно оскорбила, не поехав с ним куда-то «в чудесный трехкомнатный кооперативец». Гога воспринял ее отказ, как проявление оголтелого цинизма, свойственного, по его мнению, очень многим московским женщинам.

Федор ничего не замечал. Чем дальше он продвигался и чем достижимее казалась ему цель, тем ласковее и расторопнее он становился. Кларе он иногда представлялся черным маленьким трудолюбивым паучком, сплетающим какую-то бесконечную паутину. «Вляпалась, вляпалась, — твердила она на все лады. — Пропала жизнь! Нет счастья и не будет никогда».

Это состояние тихого иссушающего бешенства прошло так же неожиданно, как и возникло, никак внешне не проявившись, но в душе Клары оно оставило груду развалин, все там переломав и изгадив. Наступил спокойный период — лето, осень, — когда опа по-прежнему с увлечением работала в библиотеке, выхаживала от разных гриппов и воспалений маленького Алешеньку, стирала, готовила еду, каждую субботу навещала родителей — была весела и безмятежна.

Про себя же Клара твердо решила, что как только представится случай, она переменит свою судьбу. А если сильно ждать, случай рано или поздно представляется.

Представился он и истомленной ожиданием Кларе, и уже она не прозевала. Случай подвернулся ей прямо на улице. Молоденький капитан, сияя белоснежными зубами и надраенными пуговицами, предложил ей помочь донести до дома тяжелую сумку. По дороге они разговорились — капитан оказался не только красив, но и чертовски умен. Он учился в академии и так и сыпал афоризмами и прибаутками, впрочем, вполне невинного свойства. Она охотно смеялась его шуткам. Ей нравилось, как он двигается — подтянутый, ловкий, — как слабым светом вспыхивает его улыбка. «Настоящий мужчина, — определила она. — Вот каким должен быть настоящий мужчина, а не таким вовсе, как мой домашний паучок».

Примерно через месяц они сидели в «Арагви», обедали. Капитан сурово, с достоинством объяснился в любви и предложил руку и сердце.

— Я не совсем свободна, — лукаво ответила Клара. — На мне муж и ребенок. Ты же знаешь…

Капитан еще более посуровел и стал таким, каким, вероятно, был бы в бою.

— Надо решиться, — сказал он, обжигая ее взглядом, полным пронзительного нетерпения. — Мы не дети, ты и я. Вопрос только в том, хочешь ли ты быть со мной, Клара. Все остальное несущественно.

Клара наслаждалась, томно поеживалась под его взглядом.

— Тебе легко говорить, а я с мужем пять лет прожила. Ничего плохого он мне не сделал. Почему я вдруг должна его бросить? А если он этого не переживет… Потом есть сын, Алешенька…

— Сына возьмем к себе. Ты не отвечаешь на мой главный вопрос — да или нет?!

Клара откинулась на спинку стула, глаза ее замерцали под цвет шампанского в рюмках.

— Ну хорошо. Будем играть в честную игру. Да, я ошиблась один раз, жестоко ошиблась. И не хочу ошибиться вторично. Второй муж — еще терпимо. Третий будет чересчур… И не вскакивай, не вскакивай! Тут не казарма. Сиди спокойно, милый, пей вино. Слушай. Слушай внимательно. Вернее, не слушай, а отвечай. Что ты мне можешь предложить? Какую жизнь?

Капитан покраснел, шокированный.

— Да, да, милый! Я не хочу менять одну кухонную плиту на другую. Пусть я даже люблю тебя — надолго ли? Надолго ли ты любишь меня? Любовь — неустойчивая штука. К сожалению, от нее излечиваются. С чем я останусь? И вообще, куда ты меня зовешь, студент академии? В Саратов? На Кушку?

Клара загадала, что, если капитан увильнет от прямого ответа, если начнет разводить лирическую бодягу, дело кончено. Она будет ждать другого случая.

— Я понимаю тебя, — глухо сказал капитан. — И также понимаю, что, может быть, совершаю большую ошибку в своей жизни. Пусть так. Я отвечу. Клара, ты будешь свободной, обеспеченной женщиной и сама будешь решать, как тебе жить… Зову я тебя не на Кушку, а в Ленинград. Я буду служить там. Конечно, военная служба такова, что не все зависит от меня.

Куда подевались его шуточки и усмешки. Покорный человек сидел перед ней и ожидал милости. Он был в ее власти — она этим упивалась.

«Смешной мальчик, — думала Клара, — ребенок с погонами. А ведь кто-то тебя, наверное, побаивается. Солдатики-то твои побаиваются, поди, когда ты на них покрикиваешь. Как чудесно покорить человека, который сам привык повелевать…»

Она мучила капитана целый год, то прогоняя от себя, то вновь приманивая, поддаваясь. К выпускным экзаменам в академии капитан был скорее похож на узника, ожидающего ответа на апелляционную жалобу, чем на перспективного молодого офицера. Разговаривал он с Кларой в основном междометиями, и в голосе его прочно утвердилась заискивающе-просительная интонация. «То ли еще будет, милый», — радовалась и гордилась собой Клара. Она чувствовала себя победительницей, воинственной амазонкой. Одна мысль не давала ей покоя. Почему же с Федором не получилось так, как с капитаном? Почему, несмотря на свою постоянную заботу о ней и сыне и добродушный нрав, он, в общем-то, так и не покорился ей. Нет, не покорился. Она не заблуждалась на этот счет. Федор любил ее крепко и настойчиво, но в чем-то главном оставался независим и тверд. За все годы он ни разу не повысил на нее голоса, не унижал упреками и подозрениями, и все же она бы не посмела вести себя с ним так, как с запутавшимся в сетях страсти капитаном. В чем дело?