Анатоль Имерманис – Приключения 1989 (страница 78)

Морковина довела Мотю до того, что он напрочь потерял бдительность и конспирацию. Потом это молчание, хотя Дружинин определенно сказал: «Обсудите всё по дороге». Иван Петрович отзывался о Павле как об отменном шофере, а этот вел машину зло, с непонятным остервенением и натугой. Мотя ему ещё сказал: «Расслабься!» Да, всё сходится! Одна ошибка за другой — и вот результат!.. Когда же Павла заменили?.. Скорее всего утром, когда он выехал. Дружинин человек опытный, и он сразу бы понял, что перед ним не Волков, а кто-то другой. Дружинин с Волковым разговаривал, инструктировал, проверял, прощупывал. Здесь ошибки быть не может. Значит, утром, когда Волков выехал. Может быть, прямо на Советской, у Дома пионеров. Мотя замешкался, сумасшедшая Морковина его сбила с толку, задурила голову! И он ничего не заметил. Проспал, прошляпил, даже спасибо сказал. Поделом тебе, поделом! Что же делать?! Прежде всего обезоружить и связать. Да, это главное. Второе — допросить. Сообщники, детали операции. Обещать помилование. Хотя если на нем убийства, то помилования не будет, и он это знает. Паша Волков — на его совести…

Мотя заметался по комнате. Надо обезвредить «Павла». Левушкин вышел в узкие сенцы, на гвозде висела бельевая веревка. Обезвредить и связать!

— Борщ ваш, уважаемая Ольга Алексеевна, — послышался довольный голос Павла, — это… как выигрыш по третьему тиражу займа!..

Ольга Алексеевна засмеялась.

— Не верю я вам, товарищ Волков! — кокетливо проговорила она.

— Чтоб меня черти съели! — захохотал Волков. — Эх, годок бы так пожить, жирок на брюхе завести да ваши разговоры слушать!

— Не вы один такое мне говорите, да только никто почему-то замуж не берет!

— Неужели?! — Павел захохотал и направился ко флигелю.

Мотя вбежал в комнату, встал за дверь, вытащив наган и готовясь нанести удар. Потом подумал: «Э, нет, надо кое-что еще выудить у этого бандита!»

Он метнулся к столу, сел, приняв задумчивую позу. Вошел Павел, что-то попевая себе под нос. Мотя не отреагировал.

— Все голову ломаешь? — усмехнулся Павел, снял ремень, бросив его на спинку кровати, лег, сладко потянулся. Помолчали.

— У тебя вчера что-нибудь получилось? — неожиданно спросил Павел.

— С кем? — не понял Мотя.

— Ну… — Павел выразительно мотнул головой в сторону дома — Она, брат, скажу я тебе…

— Я об этом и не думал, — усмехнувшись, отрезал Мотя. «Вот оно, бандитское нутро, проступает!» — пронеслось у него в голове.

— Ну ты тут не прав, — промычал Павел. — Я поначалу не разглядел, а теперь… Она, брат, н-да!..

— Ты что-то о Семенцове хотел сказать? — напомнил Мотя.

— Да! — спохватился Павел. — Иван Петрович настоятельно просил всё забрать в свои руки, а Семенцову предоставить роль исполнительскую, а то его заносит. Кстати, Дружинин сообщил, что по всем признакам банк будут брать в Краснокаменске, там уж слишком явные приготовления идут. У Семенцова просто фантазия богатая!

— Вот как? — удивленно промычал Левушкин.

— Поэтому я прошу тебя: давай его вызовем, призовем к порядку, и пусть действует только по нашей указке, нашему плану, и чтобы никакой самодеятельности! Никакой.

«Чтобы Семенцов действовал по его указке?! — зло усмехнулся про себя Мотя. — Пора кончать этот балаган!»

Мотя поднялся. Сел на кровати и Павел.

— Мне его наблюдения в трубу вообще кажутся подозрительными! — заявил он. — Моё мнение: либо его надо отстранить, что в создавшейся ситуации невозможно, либо свести всю его инициативу до конкретного исполнения. Давай сделаем так: я набросаю план — где, кто должен находиться и что делать, вызовем Семенцова и скажем; всю ответственность за операцию берем на себя. Вам надлежит делать то-то и то-то! Мы облечены полномочиями Путятина и вам приказываем! Договорились?

— Договорились, — пробормотал сквозь зубы Левушкин.

«Ну, вот, голубчик, ты и раскрылся, — подумал Мотя. — Вот для чего Ковенчук внедрил тебя в нашу операцию, чтобы с помощью нас же захватить банк и оставить очередной «пролетарский привет» Путятину».

— Я вижу, ты не очень согласен? — зевая и снова заваливаясь на кровать, проговорил Павел.

— Да нет, я согласен, — как можно миролюбивее закивал Мотя.

— Ну вот и хорошо, так будет спокойнее, а то он таких дров наломает, что нас потом с тобой ещё и взгреют! — Павел снова зевнул. — Ты знаешь, такой борщ, что не могу, сон одолевает… Я вздремну часик. Но через час ты меня обязательно разбуди, и я всё сделаю! Договорились?..

— Спи, — кивнул Мотя.

Павел мгновенно уснул. Мотя походил по комнате, вытащил наган. Осторожно, боясь разбудить Волкова, достал из его кармана оружие и документы. Карточка на удостоверении была настоящая, но уголок отклеивался и торчал вверх. «Переклеивал», — пронеслось у Моти. В нагрудном кармане лежали талоны на материю со штампом Краснокаменска. «Всё взял у Паши», — вздохнул Левушкин. В водительских правах лежал листок, вырванный из записной книжки. На листке значилось: «Левушкин Матв. Петр., 19 лет, худой, ср. роста, волос светлый, глаза светлые, доверчивые, губы полные, чуть наклоняет голову вправо, когда слушает, часто повторяет слово «значит» и «н-да», видимо, чтобы казаться значительнее, чем пока может. Держится просто, естественно, быстро возбуждается, эмоции, случается, захлестывают, импульсивен, нрав веселый, стеснителен, при этом краснеет. Меткий стрелок, гибок, спортивен. Сын красного командира, рано осиротел, самостоятелен, мышление хорошее, не устоявшееся, требуется воспитание. Тяга к женщине как к матери, потребность в ласке, заботе…»

Мотя вышел из комнаты. Документы и оружие он взял с собой. Нашел толстую палку и накрепко запер дверь. Палку вогнал в проем ручки так, что даже хозяйка без мужской грубой силы не вытащит. Вышел на крыльцо. Может быть, Машкевич дома? Проходя мимо сарайчика, дверь которого была распахнута, Левушкин увидел хозяйку, кормившую кур, и остановился. Его ещё сотрясал озноб после прочтения записки, которую он взял с собой. Это была уже настоящая улика. Даже если б ничего больше не было, а была бы эта записка, и тогда всё стало бы ясно. Потому что свой никогда бы таких записок составлять не стал.

— Прогуляться? — спросила хозяйка.

— Да, воздухом подышать, — кивнул Мотя.

— А товарищ ваш?.. Цып-цып-цып!..

— Отдыхает, просил не тревожить, — стараясь сохранять беззаботность вида и голоса, улыбнулся Левушкин.

— Устает он за баранкой, — согласилась Ольга Алексеевна. — Мой тоже уставал на паровозе. Нелегко, видно, машины эти гонять!.. Цып-цып-цып!..

— Да, сила нужна, — кивнул Мотя.

— Вы на пруд сходите, там девушки у нас гуляют, познакомитесь, — слегка порозовев, предложила Ольга Алексеевна.

— Спасибо, схожу, — откликнулся Мотя, уходя от сарая.

— А что, дело молодое, — продолжала, занятая своим делом, хозяйка. — У нас хорошие есть дивчины!..

Мотя вспомнил о Тасе и вздохнул. Знала бы она, как ему тут нелегко… Мотя вспомнил о Морковиной с нежностью и подумал: «Возьму бандитов и женюсь… Интересно, умеет она борщ варить?.. Борщ — это действительно вещь. Особенно с перчиком…»

Прибежав в отдел, Мотя обнаружил там одного дежурного. Себя открывать он не решился и, назвавшись Петром Петровичем, старинным другом Семенцова, спросил, где можно его увидеть. Дежурный равнодушно оглядел Мотю, заявив, что товарищ Семенцов уже неделю назад, как выехал из города в район по делу о хищении зерна в коммуне «Трудовой путь» и приедет завтра-послезавтра.

— Это точно? — удивился Мотя.

— Как то, что вы стоите передо мной, — усмехнулся дежурный, облизнув полные губы. — Я сегодня говорил с ним по телефону!..

— А где милиционер Машкевич сейчас? — снова спросил Мотя.

— У нас такого нет, — отрезал дежурный.

Перед ним на столе тикали часы, и дежурный, вооружившись лупой, что-то стал поправлять в них, не желая, видно, более тратить времени на пустой разговор.

— Как это нет? — помолчав, удивился Мотя. — А я знаю, что есть! — Левушкин точно вспомнил указание Дружинина о том, что рядом с домом вдовы поселится милиционер Машкевич, который будет держать связь между ним и Семенцовым.

— Вам что нужно, гражданин?! — рассердился дежурный. — А ну-ка, предъявите документы?!

Он снял лупу, поправил ремень и поднялся.

— Николай Кузьмич Бедов, — представился он. — А вы кто будете?..

Николаю Кузьмичу перевалило уже за тридцать. Был он по всему человек сугубо гражданский и в милицию попал скорее по призыву, а не по истинному призванию.

— Что это у вас там, в кармане? — Дежурный указал на оттопыренный Мотин карман, в котором лежал наган, изъятый Левушкиным у Волкова.

— Наган, — плохо соображая в происходящем, отозвался Мотя.

— Чево? — не понял дежурный.

— Наган, вот! — Мотя вытащил наган. Дежурный так и обмер, глядя на оружие. Рука его медленно двинулась к собственной кобуре, но Мотя строго предупредил:

— Сядь! Руки на стол! Ну?!

Дежурный выложил дрожащие руки на стол. Лицо его пошло красными пятнами.

— Где Семенцов? — спросил Мотя.

— В ка-ка-ка-ка… — заикаясь, начал он.

— В коммуне «Трудовой путь», — подсказал Мотя.

— Да! — выпалил дежурный, выпучив глаза.

Делать было нечего, пришлось доставать свое удостоверение. Дежурный долго не верил, а, поверив, повторил то же самое: начотдела в коммуне «Трудовой путь», а милиционер Машкевич в списке личного состава оперработников не значится.