Анатоль Имерманис – Приключения 1989 (страница 53)

На аэродроме нужно быть в 6 вечера, а в половине третьего мы еле успели унести ноги из города. Ещё немного, и начинавшийся хаос затащил бы нас в свой круговорот. В это время отметаются прочь те немногочисленные из правил уличного движения, которые ещё пользуются уважением у местных водителей. Охрипшие полицейские грудью пытаются закрыть дорогу блеющему стаду автомобилей, прущих на красный свет. Автомобили идут настолько плотно, что кажется, между ними не просунешь и спичечного коробка. Перебраться из ряда в ряд невозможно, и всё-таки многие совершают невозможное, рискуя фарами и боками машин, выворачивая руль и отчаянно жестикулируя. Зажатые между злобно фырчащими металлическими коробками лошади и ослы впадают в магический транс. Похоронно позвякивают их украшения. Вызванные к жизни ударами плеток и палок, они ненадолго включаются в движение, виляют, стараясь проскользнуть между стоящими машинами. В этом потоке, как спички в ручье, крутятся велосипедисты, внося свою лепту в общую какофонию.

Медленно, уверенно, как слоны, попавшие в стадо антилоп, плывут трамваи и покрытые рубцами многочисленных столкновений автобусы. Люди висят на подножках, буферах, стараются забраться на крыши. Внутри салона пассажиры спрессованы, как паюсная икра. Дышать нечем. И без того жаркий воздух отравлен газами, хочется пить, но за весь день нельзя выпить ни капли воды. Рамадан…

Домой мы попали как раз вовремя. Наташа застегнула последний чемодан. Наши покупки сложили в спортивную сумку, Ольгу умыли и стали накрывать на стол. Вовка, на котором лежали сегодня все обязанности по приёму, предложил:

— Начнем с селедочки и черного хлеба.

Единственным гостем у нас сегодня был Титов, и я поймал себя на мысли, что без Семенова, Сами, командира и Фикри становится как-то неуютно, будто не хватает важнейшего компонента, без которого трудно принять самое несложное решение.

— Я на аэродром не поеду, — сказал мне потихоньку Титов, — как проводишь Ольгу, переодевайся и в управление. Мы будем с тобой там. Остальные разъедутся.

— Значит, всё-таки сегодня?

— Да, сегодня в ночь.

Я посмотрел на Вовку. Он ещё ничего не знал. Наверное, он проделывал сейчас весь путь домой вместе с Ликой: километр за километром. Наташа думала скорее всего о том, как будет вести себя на аэродроме Ольга — не раскапризничается ли в последний момент. Лика казалась слегка отрешенной, словно по обязанности выполняла необходимый в таком случае ритуал. Честно говоря, я не представлял, как она будет там без Вовки, настолько неразделимыми стали они для меня.

— Присмотри тут за ним, — шепнула мне Лика, — боюсь, как бы он не влез в самый эпицентр.

— Туда его никто не пустит, а за быт можешь не беспокоиться, Наташа присмотрит.

— Ты же знаешь, — улыбнулась Лика, — мы, физики, — люди особого склада. Быт нас не беспокоит.

— Да рожай ты, Софья, спокойно. Никуда он не денется.

Никто из нас не спешил, не суетился, за столом всё шло своим чередом. Больше всего я боялся, что самолет задержат с отлетом и я опоздаю. Странно, я боялся опоздать до предательского холодка в животе, как будто от этого зависела сейчас моя жизнь.

Титов перекрыл разговоры:

— Володя, Лика оставляет нам гитару?

— А как же.

— Давай её сюда.

Вот уж никогда не предполагал, что Титов играет на гитаре. Он понял мое удивление и подмигнул:

— Ваших песен, ребята, я не знаю, так что не обессудьте.

И запел «Землянку». Мороз, трещавший где-то далеко, очень далеко отсюда, заставил нас поежиться, потолок, казалось, стал ниже, и яркий солнечный свет за окнами перестал резать глаза. На минуту почудилось, что вот-вот появится на столе коптилка, сделанная из артиллерийской гильзы, и запахнет смолой и свежесрубленным деревом от брёвен наката.

Титов пел песни военных лет так, как люди поют навсегда запомнившиеся песни своей юности. Не думаю, чтобы на фронте они пели другие, громкие и торжественные. Эти пришли уже потом, зазвучали в радиоприемниках и телевизорах, многоголосые и профессионально исполняемые. Те, что пел Титов, были написаны не для мирных лет, а для перерывов между боями. Я ждал, споет ли он «Давай закурим!», и обрадовался, когда прозвучало «Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать», и подумал, конечно же, будем, с радостью и тихой щемящей тоской будем вспоминать свою юность.

На аэродроме всё сошло хорошо. Ольга совершенно не расстроилась, что за таможней остались мама и дядя Ахмед. Причем оказалось, что именно Ахмед больше, чем я мог ожидать, огорчен её отъездом. Наверное, он сегодня впервые понял, что скоро и мы уедем и скорее всего больше никогда не вернемся. Ахмед трогательно, со слезами на глазах прощался с Ольгой, притащил откуда-то огромный букет роз, и потом они с Наташей стояли на смотровой террасе до тех пор, пока самолет не поднялся в воздух.

В зале ожидания я купил Ольге мохнатую японскую собачку ярко-красного цвета с длинной синтетической шерстью и расческой на шее, и дочка сразу же принялась за дело. Потом мы выпили в баре лимонного сока на прощание и пошли в самолет. В салоне Ольга прильнула к иллюминатору, крепко обняв собачку, и мне даже стало обидно, что она не обратила особого внимания на отсутствие мамы и мой уход. Ещё немного, и самолет понесет её к бабушке, где, несомненно, сумеют оценить новую игрушку.

Лика пошла за мной и Вовкой по проходу между креслами до самого трапа. Слова здесь мало что могут сказать, и я нарочно не стал оставлять их вдвоем: чего доброго разревутся. В Ликином взгляде я читал любовь и мольбу, и этот её взгляд не делал различий между мной и Вовкой, и только теперь я понял, как мы все стали друг другу дороги за эти немногие дни.

Я шел по летному полю и думал, что, к сожалению, моя дочь не сможет рассказать там, в Москве, чем мы тут занимаемся и как работаем. В лучшем случае скажет важно, когда спросят:

— У папы очень много работы.

В самом деле, о работе судят по результатам. И если мы сегодня или завтра добьемся результатов, тогда и место для нескольких строчек в газетах найдется. И кому надо, там, на Родине, поймут, что мы своё дело сделали.

Вовка подтолкнул меня локтем.

— Видишь?

По летному полю к большому американскому самолету шла группа людей. В четверых без труда угадывались переодетые полицейские. Они плотно окружали пятого с рукой на перевязи.

— Тот самый, что стрелял в полицейского. Можно было бы и попрощаться, — сказал я Вовке.

— Лучше устроить по этому поводу небольшой салют.

— Попробуем.

— Салют будет, — уверенно сказал Вовка.

— Парень, конечно, дёшево отделался.

— Не хотят обострять отношений, — Вовка пожал плечами.

— В конце концов, это их дело. Наше дело, чтобы сегодня всё прошло без сучка и задоринки, — я обернулся, суеверно ища что-нибудь деревянное.

— Не переживай. Всё решится сегодня ночью. Помешать они уже не сумеют.

Наталью инструктировать не приходилось, и всё же я на всякий случай предупредил:

— Сегодня и завтра из дома никуда не выходи. Я или позвоню, или заеду. В любом случае завтра пришлю за едой Ахмеда, с ним черкну несколько строк. Не скучай.

— Будь осторожен, — сказала Наталья.

Я усмехнулся. Наталья советовала мне быть осторожным тогда, когда опасность, для нас с Титовым по крайней мере, была позади.

Обстановка была такая: несколько дней самолеты-разведчики совершали облеты новых позиций, но не бомбили. Их тоже не трогали. Сегодня ночью несколько дивизионов переместят на запасные позиции, а три или четыре на совершенно новые, в те самые вполне мирные на вид деревушки. И завтра самолеты-разведчики должны быть сбиты, как только появятся. Это послужит началом.

Офицеры начали разъезжаться, когда стемнело. По трое в машине, и у кажой группы своё направление, свой дивизион, свой маршрут. Семенов и Вовка уехали в первой группе.

Через час-два ночная пустыня проснется, ослепленная фарами сотен машин. Они выйдут из своих укрытий, медленно пройдут несколько километров и снова скроются в темноте. Зоны размещения дивизионов оцеплены полевыми войсками, так что агентурная разведка уже не сработает. Да и не так-то легко ночью в безбрежной пустыне определить координаты и смысл этого движения.

Самыми тяжелыми для нас с Титовым были первые два часа, когда все ещё были в дороге. И хотя в кабинет принесли кровати, уснуть я не смог, сколько ни старался. Перед глазами стояла карта с ожившими веточками дорог, по которым двигались машины с сонными, поеживавшимися в ночном холодке солдатами, поднятыми по тревоге и не знающими даже, куда их везут. Потом тихая, уже не раз пережитая суета на новом месте, с приглушенными словами команд и точными движениями напряженных тел, постепенно возвращающаяся уверенность во всех проснувшихся, согревшихся мышцах и снова вынужденное ожидание своего часа — когда? Кто первый?

Через два часа мы начали получать сообщения. Дивизионы пошли. Ещё через три доложили боевую готовность.

А ещё через час начало светать.

Я вышел на балкон. Город спал, широко раскинув руки, и его дыхание было размеренным и здоровым. Утром город казался беззащитным, как ребенок, и мне подумалось, что вот за такого, какой он сейчас, не жалко отдать жизнь. Потому что у него всё ещё в будущем.

Под птичий гомон и трескотню всходило солнце. Первые его лучи ласково погладили башни небоскребов, словно провели по ним беличьей кисточкой со светло-желтой краской, потом соскользнули на острые верхушки минаретов, превращая их в факелы золотистого огня, и наконец залили весь город, согревая его тёплым дыханием. Это самый приятный час для сна, когда тело забыло, что такое дневная жара, и хочется накинуть на себя легкое одеяло, укрыться с головой и спать, пока не надоест. В этот час молчат даже умиротворенные сторожевые псы, и только птичий гомон убаюкивающе плещет за окнами, прикрытыми деревянными жалюзи.