Анатоль Имерманис – Приключения 1989 (страница 40)

— Хочешь кофе? — спросил я через газету.

— Давай я сам сварю, а ты пока почитай.

Читать, собственно, было нечего: трагедия всегда умещается в несколько строк. «Фантомы» разнесли школу и механосборочный цех большого завода. Всё1 это в пригороде, километрах в двадцати. Погибло тридцать детишек, убито и ранено больше сотни рабочих (на заводе как раз была пересменка). Правительство провело экстренное заседание. Президент обратился в Совет Безопасности и потребовал его срочного созыва. Вот и всё.

— Ну что? Думаешь, начнется свалка? — Вовка принес кофе.

— Ты поэтому и притащился ни свет ни заря? Боишься опоздать?

— Я серьезно.

— Тогда не говори глупостей. Сам знаешь, в чьих руках воздух. Меня беспокоит семья. Слишком дорого могут обойтись здешние бананы. А к тебе это относится в первую очередь.

Вовкины зеленые глаза потемнели, и, чтобы спрятать их, он наклонился над чашкой.

— Только зажили по-человечески, — начал он, но я быстро его перебил:

— Не вздумай в таком тоне разговаривать с Ликой.

Вовка соскучился за неделю, дорвался до дома, а теперь вот сиди и гадай на кофейной гуще, что дальше.

— В Москву? — У него это прозвучало так, словно я предлагал сослать Лику в Соловки.

— Ты что, вообразил, что мы можем отправить её через полчаса? Специальным рейсом? Сегодня, между прочим, выходной, — я переменил тему, услышав чьи-то тихие шаги в коридоре.

— Мне надо помыться и поспать, — отозвался Вовка.

— Наташа хотела съездить в город, так что попестуешь Ольгу. Если что надо купить, мы к вашим услугам.

— Конечно, надо, милый, — пропела Лика, вплывая в холл, — ах, и ты здесь? — Это Вовке. — А кофе остался? — Лика подняла полные руки, закалывая волосы на затылке, а я отметил про себя: «Месяц, не больше».

— Сейчас сварю, — Вовка второй раз отправился на кухню, — на всех не хватит.

— Пойду подниму своих.

Ольга уже проснулась и, сидя верхом на маме, пыталась заплести ей косы.

— Мне что-то не очень хочется ехать, — сказал я вместо «доброго утра».

— Что ты, Алеша, мне позарез нужно к Газляну.

— Далось тебе это теткино кольцо. Добро бы купить, а то ремонтировать, — я почувствовал раздражение в голосе и уступил: — Ольга остается дома, а вечером все вместе пойдем в кафе. Собирайся, Наташа.

В такси я назвал шоферу маршрут и предупредил Наташу:

— Только к Газляну.

— Может быть, ты все-таки скажешь, что случилось?

Я пересказал газетные сообщения. Интуиция подсказывала мне: в ближайшие дни, может быть, часы произойдет ещё что-то, и это «что-то» неизбежно коснется всех нас. Но тревожить Наташу раньше времени я считал себя не вправе. Она и так растеряна. Дай бог, чтобы держалась молодцом, не ныла и не задавала лишних вопросов.

Машина быстро шла вдоль обсаженного пальмами и акациями шоссе, и из окошка город казался вполне современным. Он был похож на бодрого чиновника-середняка или крепкого торговца в чисто выстиранной белой рубашке и подогнанном по фигуре готовом костюме. Лишней роскоши нет, но и заплат на первый взгляд тоже не видно.

В центре дыхание города учащалось, слишком много кислорода пожирали плотно идущие по улицам автомобили и нахлынувшие сюда толпы людей. Казалось, что на окраинах никого не осталось, все ринулись в город за покупками и развлечениями. Большинство магазинов объявило зимнюю распродажу, висели полотнища с надписями: «10 %», «15 %», от руки яркими красками. Сомневаясь, видимо, в их наглядности, продавцы выкрикивали цифры скидки охрипшими от натуги голосами.

Безучастные к суете, на открытых террасах кафе сидели старики, некоторые по стародавней привычке в фесках. Презрительно щурясь на лежащие на мраморных столиках пухлые газеты, обсуждали новости. У ног клиентов трудились мальчишки-чистильщики. Разглядывая витрины, кучками проходили туристы, навьюченные сувенирной чепухой. Молодежь тянулась к кинотеатрам, привлеченная афишами с лихо намалеванными красотками.

Всё в городе как обычно. И только старики в кафе, отвыкшие за долгий век чему-нибудь удивляться, обсуждая газетные строчки, покачивали головами, как бы говоря: «Ну, что? А ведь ещё и не то будет…»

Ехать дальше не было никакого смысла, улица была плотно закупорена автомобилями. Мы расплатились с шофером и пошли переулками. Прохожих было немного, и я обратил внимание на то, что в некоторых лавках опускали на витринах железные шторы-жалюзи, а лоточники складывали товары в чемоданы и ящики. Навстречу стали попадаться кучки возбужденных людей. Они торопливо шли к центру, изредка оборачиваясь. Те, кто шел в одну сторону с нами, поворачивали обратно. У меня появилось ощущение, будто мы с Наташей сбились и шагаем не в ногу.

Опустевший переулок закончился, мы вышли на площадь и застыли на месте. Впереди, в нескольких сотнях метров, шумела огромная толпа, медленно двигаясь в нашу сторону. Со ступенек небольшого памятника в скверике перед высотным зданием какого-то министерства кричал, размахивая руками, оратор. Слов не было слышно, лозунговые окончания длинных фраз подхватывались толпой, и её рев, резонируя в узком ущелье улицы, усиливался как в репродукторе. Даже с того места, где мы остановились, было видно, что толпа состоит исключительно из молодежи.

— Демонстрация, — сказал я Наташе, как будто она сама этого не понимала.

Я растерялся. Толпа медленно приближалась, заливая улицу метр за метром, и в желудок вполз и свернулся там клубком толстый и скользкий жгут страха. Я почувствовал себя маленьким и беспомощным перед этим неумолимо надвигавшимся человеческим валом, который мог растоптать нас с Наташей как букашек, а мог и вобрать в себя.

Я оглянулся, ища незакрытый магазин, лавку или хотя бы подъезд, и увидел, что прямо на нас мчатся по три в ряд большие грузовики, схватил Наташу за плечи и прижал к стене дома.

Полицейские пятитонки пронеслись впритирку с тротуаром. Казалось, они протаранят толпу, но, не доезжая считанных метров, грузовики притормозили, развернулись боком к толпе и встали как вкопанные. Из закрытых брезентом кузовов посыпались полицейские с винтовками и выстроились в ряд между машинами и толпой. Толпа остановилась, сбиваясь ещё плотнее, так как задние, не видя происходящего, продолжали напирать на передних. Приклады винтовок плотно вошли в плечи, дула медленно поползли вверх. И вдруг раздался резкий Наташин вскрик. Я оглянулся. Из подъезда напротив выскочил человек с револьвером в руке и, прильнув боком к стене, встал на одно колено. Один из полицейских обернулся, и четкий хлопок выстрела утонул в пушечном громе залпа, сотрясшего многоэтажные здания. Человек остался сидеть у подъезда, выронив револьвер из беспомощно повисшей руки. На белой ткани его рубашки расползалось ярко-красное пятно.

На какие-то несколько мгновений я перестал ощущать звуки, и от этого казалось, что зрение в несколько раз усилилось, будто к глазам приставили окуляры бинокля. Только теперь я разжал пальцы, вцепившиеся в Наташины плечи, и, отмечая про себя каждую морщинку вокруг её потерявших выражение и потемневших от испуга глаз, следил, как она быстро и беззвучно шевелит губами, не в силах сдвинуться с места, оторваться от впившегося ей в спину шершавого бетона стены.

Последний отзвук залпа затих где-то высоко над нами, уйдя в неширокую полоску синего неба. Туда же, вверх, устремились, переливаясь на солнце, папиросные струйки дыма Толпа, сжатая страхом, отшатнулась, поняла, что стреляли в воздух и никто не ранен, но дула винтовок стали медленно опускаться, и толпа подалась назад. В дальние от площади переулки начали вливаться потоки людей. Толпа раскололась на куски, потеряла ощущение спаянности, распалась на отдельных людей, стремящихся поскорее покинуть это место. Их никто не преследовал.

Засовывая в кобуру блеснувший никелем тяжелый кольт, улицу пересек высокий полицейский с погонами майора и ещё за несколько шагов коротко и зло бросил:

— Документы.

Я подал ему маленький квадратик желтого сафьяна с вытисненным золотом армейским гербом — мой пропуск в офицерский клуб.

Полицейский козырнул, возвращая пропуск.

— Этот человек, — он показал на фигуру, скорчившуюся у подъезда, — иностранец. Извините за беспокойство, всего хорошего, — майор ещё раз козырнул и пошел обратно через улицу, где из только что подъехавшей прямо к ступенькам санитарной машины выскочили двое с носилками.

Наташа хотела что-то сказать, но я опередил её:

— Мы ведь в двух шагах от Газляна.

— Идем.

Газлян стоял на пороге своей лавки и протирал носовым платком стекла огромных темных очков. Он молча пропустил нас внутрь, включил в лавке свет и закрыл дверь. Пододвинув мягкие табуреты, обошел прилавок, сел сам, надел очки и нажал на кнопку звонка. На пороге вырос мальчик-посыльный.

— Я думаю, что чай с мятой будет вам в самый раз, — сказал Газлян.

Мы, не сговариваясь, кивнули. Мальчик исчез.

Я слишком хорошо знал Газляна, чтобы притворяться, будто ничего не произошло, и разговаривать о погоде и здоровье. Из-под стеклянной витрины, разделявшей нас, в бархатных гнездах которой лежали золотые кольца, серьги и броши, Газлян достал пачку сигарет и протянул мне, потом извлек оттуда же широкую салфетку, аккуратно расправил её на стекле и открыл сейф за спиной. Из сейфа появилась бутылка виски. Мальчик внес чай на подносе и поставил его на салфетку. Газлян капнул виски в стаканы с чаем, закурил, улыбнулся, словно говоря: «Ну, вот вы и дома» — и произнес: