Анатоль Бра – Легенда о Смерти (страница 36)

Я ушла рано, еще до рассвета, но ночь была светлой, звездной. По дороге к Морлэ я видела, как белое платье, такое как на ангелах в церкви, пересекло дорогу три раза туда и обратно.

Некоторое время спустя, когда я подходила к бумажной фабрике, я подняла глаза к небу и увидела, как упали и полетели три звездочки, оставив пустое место, словно уступив его кому-то другому, кого не было видно. И я поняла, что мое паломничество было не напрасным.

Однажды утром, проснувшись, я увидела, что ко мне входит Мари Сигорель – соседка, жившая за счет паломничеств, которые ей заказывали.

– Простите, – сказала она, – правда ли, я слышала, что вы дали обет сходить к святому Самсону?

– Да, это так.

– Не хотите ли вы пойти сегодня со мною вместе? Я согласилась сходить туда помолиться за одного ребенка, которого собирались сводить к святому Самсону, но не успели, он умер.

– Спасибо, – ответила я, – с радостью.

Я быстро собралась, и мы пошли.

Поначалу все было хорошо. Но когда мы вышли за пределы нашего прихода, мне показалось, что матушка Сигорель еле волочит ноги.

– Что с вами? – сказала я ей. – Мы еще и одного лье не прошли, а вы, кажется, уже устали.

– Да, это странно, я не знаю, что со мной. Словно на плечах у меня груз, и чем дальше я иду, тем он становится тяжелее.

Тем не менее мы продолжали идти. Но с каждым мгновением мне все дольше приходилось ждать, чтобы Мари Сигорель догнала меня. Она все время беспокойно оглядывалась.

– Что это вы так смотрите? – спросила я ее.

Мне и самой было что-то неспокойно. Казалось, что я слышу за нами звук шагов – мелких, детских шажков.

– Вы слышите? – спросила Мари Сигорель в ответ на мой вопрос.

– Да, – сказала я. – Что бы это могло значить?

– Не знаю. Но, наверное, будет лучше остановиться. К тому же я больше не могу. Мне нужно расстегнуть корсаж: он стал тяжелее свинца.

Мы присели на камни. Я задумалась. Вдруг меня осенило:

– Мари Сигорель, вы помолились перед дорогой на могиле умершего ребенка?

– Правду сказать, нет. Я об этом не подумала.

– А!.. Так этим все и объясняется! Если бы вы сходили на кладбище и пригласили ребенка идти перед нами, он бы теперь не шел по нашим следам, а вы не тащили бы на плечах тяжесть его обета.

– Это моя ошибка. Но теперь-то что делать?

Если бы я могла помочь матушке Сигорель! Но к счастью, в этот момент мы увидели на дороге старушку, которая, как казалось, шла в нашу сторону. Я бросилась к ней и рассказала о неприятности, случившейся с моей спутницей.

– Вы человек пожилой, – добавила я, – у вас есть опыт в таких вещах. Пожалуйста, посоветуйте нам, что делать!

Старушка повернулась к Мари Сигорель.

– У вас в кармане есть приношение святому? – спросила она.

– Да, – ответила Мари, – я несу пять су, которые меня попросили положить под дерево.

– Хорошо! Положите их себе в башмаки, под ступню, и помолитесь Богу, чтобы он даровал блаженство бедному ангелочку. И вы сможете идти дальше без помех.

Мы осыпали старушку тысячью благодарностей.

После этого Мари Сигорель зашагала легко, а наше богомолье совершилось самым наилучшим образом.

Глава XVI

Никогда не нужно оплакивать душу

Жила когда-то одна девушка в Коре, которая, потеряв мать, никак не могла утешиться.

Она только и делала, что плакала, днем и ночью. И все, чем пытались успокоить жалевшие ее соседи, только еще больше растравляло ее рану. Иногда она доходила почти до безумия, крича:

– Я хочу еще раз увидеть матушку! Хочу видеть матушку!

Соседи, отчаявшись, обратились к ректору – святому человеку. Он пришел к девушке, но вместо того, чтобы упрекать ее за ее сетования, стал ласково ей сочувствовать. Успокоив ее таким образом, он сказал ей:

– Вам, наверное, было бы радостно снова увидеть вашу матушку, не так ли, дитя мое?

– О! Господин ректор, нет минуты, когда бы я не умоляла Господа даровать мне эту милость.

– Ну что ж, дитя мое, Он исполнит ваше желание. Приходите ко мне этим вечером в исповедальню.

Она пришла точно в назначенное время. Ректор исповедовал ее и дал отпущение.

– Теперь, – добавил он, – оставайтесь здесь на коленях и молитесь, пока не услышите, как церковный колокол прозвонит полночь. Тогда отодвиньте потихоньку занавеску исповедальни, и вы увидите, как пройдет ваша матушка.

Сказав это, ректор ушел. Девушка осталась одна и стала молиться, как было сказано. Пробила полночь. Она отодвинула занавеску, и вот что она увидела.

Вереница душ усопших двигалась через неф к клиросу. Они шли неслышным шагом, так же бесшумно, как облака на небе погожим летним днем.

Но одна из душ, последняя, казалось, шла с большим трудом, ее тело сгорбилось, потому что она тащила ведро, до краев наполненное темной водой.

Девушка узнала в ней свою мать и была потрясена выражением гнева на ее лице.

И вот, вернувшись домой, он стала плакать еще пуще, уверенная, что ее матери было плохо на том свете. Но это ведро и эта темная вода ее заинтересовали.

Едва рассвело, она побежала все рассказать старому ректору.

– Приходите снова этим вечером на то же место, – ответил ей священник. – Может быть, вы узнаете то, что хотите знать.

В полночь души мертвых прошли чередой по церкви так же тихо, как накануне. Девушка смотрела на них через приоткрытую занавеску. Ее мать снова прошла последней. Она еще больше сгорбилась – вместо одного ведра она несла два; она почти сгибалась под их тяжестью, и ее лицо было темным от гнева.

На этот раз девушка не смогла удержаться и позвала мертвую:

– Матушка, матушка! Почему вы такая мрачная?

Она не успела договорить, как ее мать бросилась к ней и закричала в ярости:

– Что это со мной?! Несчастная!.. Прекратишь ли ты когда-нибудь меня оплакивать? Ты что, не видишь, что ты сделала меня в моем возрасте носильщицей воды?! Эти два ведра полны твоими слезами, и если ты с этой минуты не успокоишься, я буду принуждена тащить их до Страшного суда. Разве ты не помнишь, что нельзя оплакивать Анаон! Если души счастливы, это нарушает их блаженство; если они надеются спастись, это отдаляет их спасение; а если они прокляты, вода из глаз, которые их оплакивают, проливается на них огненным дождем, удваивая их муки и заставляя их заново раскаиваться.

Так говорила мертвая.

Когда наутро девушка передала эти слова ректору, тот спросил ее:

– И вы опять плакали, дитя мое?

– Конечно нет, и теперь я никогда не буду делать этого.

– Возвращайтесь же этим вечером снова в церковь. Я думаю, вы найдете там, чему порадоваться…

Девушка и в самом деле была обрадована, увидев свою мать теперь впереди процессии душ усопших; лицо ее было светлым, сияющим небесной радостью.

У Гриды Ленн был единственный сын, которого она обожала. Ее мечта была сделать из него священника. С этой целью она отправила его учиться в скромную семинарию в Пон-Круа. Каждое воскресенье она, чтобы увидеть сына, проделывала длинный путь из Динео в Пон-Круа, больше двенадцати лье. Однажды, когда она высаживалась из повозки у дверей семинарии, ей сообщили, что ее Ноэлик (так звали ее любимого сына) тяжело заболел и врач не надеется его спасти. Грида побелела, как папиросная бумага. Три дня и три ночи она не спала и не ела, сидя у изголовья своего ребенка. Он умер. Грида привезла его тело в Динео на собственной повозке, которой она сама и правила. Она заказала ему на кладбище прекрасное надгробие из полированного камня с длинной надписью. И с этой минуты все свое время она проводила, стоя на коленях перед могилой, и плакала, рыдала, умоляя Бога вернуть ей сына, ее бедного, дорогого мальчика.

Приходские священники пробовали утешить ее в горе. Но все их усилия были напрасны. Напрасно они ее уговаривали, внушали ей, что, не смиряясь с потерей, мы кощунствуем, оскорбляем мертвых, – ничто не помогало.

Иногда посреди рыданий она начинала напевать колыбельные, с которыми некогда укачивала Ноэлика, когда он был малышом.

В конце концов ректор отвел ее в сторону и сказал ей:

– Послушайте, Грида, это не может больше продолжаться. Вы так неистово требуете себе сына. Хорошо, ответьте мне: вам хватит смелости перенести его вид, если вы окажетесь с ним лицом к лицу?

– О! Господин ректор, – воскликнула Грида с заблестевшими глазами, – если бы вы только сумели помочь мне увидеть его, хотя бы на минутку!..

– Я вам помогу. Но вы должны мне пообещать, что будете себя вести потом как истинная христианка, послушная Божьей воле.