Анастасия Воскресенская – Мельничный жернов (страница 11)
Глава седьмая
Виктор еще какое-то время безуспешно бродил по серым дорожкам, пытаясь поговорить хоть с кем-нибудь из детей, но это было примерно так же легко, как набрать решетом воду.
Похоже, теперь младшеклассники играли в новую игру — «убеги от злого дяди следователя как можно дальше». Они выскакивали где-то за его спиной, с писком разбегались по парку, потом моментально исчезали.
Ну не носиться же за ними с пистолетом… в самом деле! Три параллельные дорожки — на выбор, заросли деревьев, белые силуэты статуй… так можно целый день пробегать, вроде как в салочки.
Виктор отчаянно затосковал по взрослому и понятному миру, который он оставил за пределами МКАД, там все было как-то определенно. Плохой дядя, хороший, дядя взяточник, дядя убийца…
Реагируешь соответственно. А тут… иррациональный перевернутый мир, перечеркнутый разрисованными асфальтовыми полосами. И страх.
Когда за очередным постаментом мелькнул красный капюшончик кого-то из детей, Виктор решительно шагнул к статуе и попытался схватить шутника за этот самый капюшончик. Не тут-то было! Обладатель капюшончика ловко увернулся и кинулся напролом в кусты.
Бесстрашный «мангуст» чертыхнулся, потерял равновесие, поспешно оперся рукой о постамент и вляпался во что-то противно-скользкое. Что за дрянь! Он присмотрелся. Надо же — на постаменте лежала дохлая мышь. Судя по всему, лежала давно. Теперь стало ясно, откуда этот противный сладковатый душок, мерещившийся Виктору с самого приезда в это странное место.
Постамент оказался ровненько расчерчен мелками на полосы, тут и там лежали разноцветные камушки, увядшие цветки клевера, злополучная мышь и пара мертвых бабочек.
Странная серая закорючка у гипсовых ног статуи оказалась мумифицированной ящерицей.
Виктор видел в жизни много всякого, включая расчлененные трупы, но теперь почему-то его замутило.
«Тоже мне игра, если это игра, конечно», — подумал он, припоминая, было ли что-то подобное в его детстве. По всему выходило, что нет. Играли в казаков-разбойников, салочки, чапаевцев, но чтобы вот так вот раскладывать по разноцветным клеточкам полуразложившиеся трупики мелких животных…
Или крупных…
Куда на самом деле делся Филимонов?
Кто стоит за атмосферой легкого сумасшествия, окутавшей детдом?
Бесстрашный «мангуст» внезапно представил себе, как начертанные на постаменте гипсовой статуи космонавта клеточки увеличиваются и разрастаются огромной многомерной решеткой. Странные знаки разгорались, пульсировали, вбирая в себя всю территорию усадьбы, ничего не подозревающих людей и все это пронизанное ощущением тягостного осеннего тлена пространство.
Виктор сглотнул, с трудом поборол головокружение и поспешно отвел взгляд от отталкивающего видения. Картина наполняла таким чувством омерзения, как будто он только что выбрался из выгребной ямы.
Интуиция подсказывала ему, что происходит неладное, что во всех теориях, объясняющих происходящее, все эти убийства и самоубийства, звучат фальшивые ноты, а на самом деле разгадка проста и страшна, как открытая рана.
Виктор искренне пожалел, что рассорился с отцом Владимиром. В усадьбе происходило что-то, против чего священник оказался бы в самый раз.
Отец Владимир был совершенно беспомощен в стычке с мантикорой или с оборотнем, но здесь, когда угрозу представляло не физически воплощенное зло, которое можно было расстрелять или победить с помощью силовых методов, а вот такое — еле уловимое, неопределимое, но от этого не менее реальное… Здесь он мог бы помочь, разобраться, дети, пожалуй, поверили бы священнику быстрее, чем непонятному дядьке, явившемуся под личиной следователя.
Он мог бы принять исповеди, освятить здесь все… Виктор нахмурил брови и наконец признался сам себе, что ему не хватает священника. Зря они поссорились.
Вполне вероятно, что тут могут водиться твари наподобие русалок, которых в свое время отец Владимир с таким триумфом изгнал из бухты Москвы-реки.
Над детдомом висел отчетливый запах страха. Похоже, во многом спровоцированного этим малорадостным детским творчеством.
А творчества, надо сказать, оказалось много. «Мангуст» искал теперь прицельно и обнаружил то, чего раньше не замечал.
На каждой из трех дорожек отыскались эти странные «нельзя», постаменты трех из восьми статуй покрывали отвратительные приношения, а теперь уже Виктор был почти уверен, что сочетание картинок и дохлых животных неслучайно. Слишком похожие вещи он видел на алтаре в одной неприметной московской квартире. С которой когда-то все и началось…
Только там подобные знаки были начертаны мелом на каменных плитах, да и приношения были… более страшными. Но ведь сходство налицо.
Из этого можно было сделать неутешительный вывод, что или кто-то науськивает детей заниматься магией, или же один из воспитателей — маг, который подобными рисуночками маскирует свою деятельность.
И все равно получается, что дети замешаны в этой истории. Аналитики ФСБ не ошиблись, подозревая паранормальную активность в этом детдоме. Похоже, некто манипулирует детьми, запугивает их и… использует для ритуалов? Черпает в детских душах магическую силу? Готовит себе преемников? Скажут ли они в таком случае хоть что-нибудь?!
«А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской. Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит», — вспомнил вдруг «мангуст» цитату из Евангелия. В последнее время он пытался читать древнюю книгу, и вот, оказывается, кое-что осело в памяти.
Запах зла, напоминающий тот сладковатый противный душок, исходивший от дохлой мыши, Виктор уже научился различать. Здесь он так и сочился из приоткрытых окон, полз по неестественно прямым дорожкам, застаивался в холодной воде осенних луж.
И источник его определить не представлялось возможным. Пока, по крайней мере.
Наконец «мангуст» сообразил, что его тактика в корне неверна, и решил обратиться за помощью к воспитательнице. Следовало пользоваться услугами специально обученного персонала, а не пытаться свить веревку из воды, вслепую бродя по территории и натыкаясь повсюду на омерзительное детское творчество.
Надо было еще раз поговорить со старшими детьми.
Вмешательство начальства помогло — Виктор наконец смог побеседовать со всей компанией старшеклассников, раз уж поговорить с самыми младшими так и не удалось.
Егора Панина и Мишу Карасева он уже знал — неразлучная парочка притащилась в первых рядах и оккупировала заднюю парту — для беседы Виктору выделили комнату для занятий. Потом пришли еще несколько девочек, настороженных, замкнутых, немедленно сбившихся в кучку и мрачно оглядывавших Кононова.
Самым странным из всей этой сиротской компании оказался невысокий светловолосый мальчик, худенький, с голубоватой бледной кожей, державшийся особняком от других.
Из разговора Виктор понял, что это тот самый Андрей, который рисует картинки, и тут же напрягся.
Выглядел мальчик так странно, что даже удивительно, почему остальные подростки обращаются к нему с уважением и, похоже, некоторым страхом.
Андрей вошел в класс одним из последних, сел, не глядя, на подставленный одной из девочек стул и тут же словно отрешился, уставив неподвижный взгляд куда-то мимо Виктора. Он, кажется, даже не моргал. Зажал худые кисти рук между коленей, ссутулился и не проронил ни слова.
Виктор попробовал было его разговорить, но это было так же эффективно, как беседы со стенкой.
Бледненький Андрей просто его игнорировал. Да он и пришел, похоже, потому что воспитательница привела его за руку. А когда Виктор слишком уж нажал, лишь пару раз покачнулся на стуле и протестующе зажмурил глаза. Кононов заметил, как один из мальчиков поднес палец к губам, и замолчал, проклиная свои отсутствующие педагогические способности.
Но ведь здесь не стали бы держать психически ненормального парня, значит, с Андреем все более-менее в порядке, просто отчего-то он ведет себя именно так. Ладно, оставим на потом. Хотя выглядит все это подозрительно.
Зато остальные дети, организовавшие вокруг безучастно молчавшего автора картинок настоящую зону отчуждения или круг почета, окружившие его со всех сторон, постепенно разговорились.
Судя по всему, парни, которым он дал подержать пистолет, сообщили остальным, что он «нормальный мужик» или что-то в этом роде. По крайней мере, подростки отвечали на вопросы, и открытой враждебности не чувствовалось.
Если бы только не бледное привидение, покачивавшееся на своем стульчике, все совсем было бы хорошо.
Виктор уяснил для себя одну странную вещь. Ни погибшего воспитателя, ни парня, который его убил, здесь не любили. Впрочем, с воспитателем все было ясно еще в кабинете Лаврентьева. Гад, которому не место около детей, туда ему и дорога. Если не в тюрьму, то на тот свет. Но из уклончивых и осторожных ответов подростков выходило, что Толя, бросившийся на Матюхина с ножом, был одним из его любимцев и пользовался на этом основании полной безнаказанностью. Что же тогда двигало мальчиком, становилось совсем не понятно.
— Ну, может, Матюхин его обижал как-нибудь? — безнадежно спросил «мангуст».
— Как же! Толян сам обидел бы кого хочешь. А Матюхин его всегда покрывал, — ответила светленькая девочка, переглянувшись с подругой.