Анастасия Волжская – Паук в янтаре (страница 32)

Проблемы владельцев меблированных комнат законников не волновали — не можешь вскрыть печать, обращайся в суд. Α то, что отыскать ответчика не представлялось возможным — что ж, и такое бывает. Но отдел магического контроля подобными делами не занимается.

Домовладелец сдался и махнул рукой. Выход с улицы заколотили, а крохотные комнаты на чердаке, и раньше не приносившие особой прибыли, оказались заброшены. И до появления Паука никто ими не интересовался.

Дверь отворилась с протяжным скрипом. В нос ударил запах плесени, застоявшегося воздуха и чего-то еще, чему я не могла подобрать названия. Через плотно занавешенные шторы пробивался мягкий красноватый свет. На вешалке у входа висел раскрытый черный зонт со сломанными от ветра спицами. Плащ был небрежно брошен на ручку кресла, рядом стояла пара рассохшихся ботинок. Если бы не запах, ясно дававший понять, что комнаты давно не жилые, можно было подумать, что хозяин все еще где-то в квартире и с минуты на минуту появится, чтобы встретить гостей.

Затянутые в плотные перчатки пальцы скользнули по черной оторочке плаща. Я помнила этот плащ и зонт, который Стефано все время забывал починить и стыдливо прятал за спиной. В день, когда я видела его в последний раз, тоже шел дождь…

Горло сдавил нервный спазм. Я вдруг осознала со всей болезненной четкостью, что младшего дознавателя Стефано Пацци больше нет в живых. Не было перевода, не было поспешного отъезда. Он не просто пропал, никому ничего не сказав. Его убили. Или приказали убить себя.

Я сделала несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться. Пацци мертв. Слезы этого не изменят. Лучшее, что я могла для него сделать, это понять, кто и как убил его.

— Сюда, — раздался голос Паука из гостиной.

Выпустив край плаща из рук, я поспешила к главному дознавателю.

В первое мгновение гостиная Стефано привела меня в замешательство. В работе младший дознаватель Пацци был человеком последовательным, дотошным и педантичным. Мелким округлым почерком, ученически ровным, он скрупулезно записывал каждое слово свидетеля, перерисовывал каждый завиток магической реплики, составлял максимально подробные отчеты с мест преступления и описи собранных улик. Но его гостиная и смежная с ней крошечная спальня производили совершенно иное впечатление.

Все свободные поверхности были завалены бумагами. Исписанные листы громоздились на креслах и столах, соседствовали с засохшими растениями на подоконнике, были подколоты на стены наподобие причудливых обоев. Десятки, сотни газетных вырезок, заметок, выдранных книжных страниц и желтоватых листов, покрытых картами, записями, рисунками. Приглядевшись к ближайшим изображениям, я узнала фрагменты тел убитых леди Летиции, леди Селии и леди Бригитты: тонкая шея с синяками, оставленными пальцами убийцы, пронзенная грудь с тщательно прорисованным следом от клинка, распущенные волосы, колышущиеся под водой будто черные водоросли.

Поначалу мне показалось, что гостиная пребывала в совершеннейшем хаосе, и это совершенно не вязалось в моей голове с тем, что я узнала о младшем дознавателе Пацци за несколько месяцев совместной работы. Передо мной в загроможденной маленькой комнате разворачивалась картина настоящего безумия, истинной одержимости. Я, конечно, подозревала, что расследование захватило его, но никогда не предполагала, что настолько.

Что-то было не так.

Мой взгляд медленно скользил вдоль стены. Я фиксировала в памяти, почти не вчитываясь, содержимое приколотых желтоватых листков. Карта Веньятты, схема улиц, где была обнаружена леди Селия, газетная вырезка с заметкой об убийстве, отпечатанный рисунок отца и улыбающейся мачехи, державшей на руках новорожденных близнецов…

И тут я уловила ее. Систему. Ни одно изображение не было помещено в тот или иной угол комнаты случайно. От одного листа к другому тянулись тонкие линии — веревочки, ленты, неровные следы графитового карандаша — связывая все воедино. Я была практически уверена, что когда-то здесь были и энергетические нити, но магия пропала из гостиной вместе с самим Стефано, не оставив и следа.

Мы словно оказались в центре огромной паутины, в которую было вплетено все, что касалось расследования таинственных убийств. Тонкая красная нить, обмотанная вокруг булавок, скреплявших листы, связывала рисунок острова с копией показаний гувернантки, а оттуда вела к таблице с расписанием паромов в Веньятту, причаливавших неподалеку от пристани, с которой увезли леди Бригитту. Дальше нить расходилась на несколько различных зацепок: одна тянулась к вырезанной из светской хроники статье о приеме в честь рождения близнецов Астерио, другая — к плану Веньятты с предполагаемой схемой чьего-то маршрута.

Третья линия уходила под небрежный рисунок, в котором среди дерганных, неровных линий с трудом угадывался контур тонкой женской кисти с ободком кольца вокруг указательного пальца и змейкой фамильного браслета. На листе была изображена не рука леди Бригитты — я отлично помнила считанные воспоминания лодочника, и таких украшений у убитой девушки не было. Рисунок выбивался из установившейся схемы, а стиль его совершенно не подходил скрупулезному и педантичному в деталях Стефано. Казалось, именно на нем четкая система вдруг дала сбой.

И таких, небрежно закрепленных поверх прежней работы, листов были десятки. Десятки неровных торопливых строк, хаос из линий и красок или, напротив, едва обозначенные несколькими штрихами силуэты. Настоящее безумие. И новые связи. Связи, наискось перечеркивавшие изображения, небрежно нанесенные на уже готовую схему. Как будто в один момент в голове Стефано все изменилось, и образы новой одержимости исказили понятную картину до неузнаваемости.

Главный дознаватель большой черной тенью замер посреди полутемной комнаты.

— Мне нужно твое профессиональное мнение, — в пустой гостиной его негромкий голос был слышен особенно отчетливо. — Что у него с мозгами?

Я вздохнула и озвучила то, что билось в голове, отдаваясь тупой болью в висках, с того самого момента, как я пересекла порог меблированных комнат.

— Полагаю, Стефано был не в себе, — Паук скептически покосился на меня, намекая, что это и так очевидно, и я поспешила добавить. — Стефано Пацци всегда был человеком… с неĸоторыми особенностями. Увлеĸающимся, страстным. Когда он входил в азарт, ему было трудно остановиться, не дойдя до ĸонца. Но то, что я вижу перед собой, говорит о более серьезных отклонениях. Причем развившихся незадолго до его… исчезновения.

— Я расспрашивал ĸоллег младшего дознавателя Пацци, — проговорил Пауĸ, - и неĸоторые сĸазали, что у него и раньше хватало придури.

Я поĸачала головой.

— В общении он был не самым простым человеком, это так. Слишĸом дотошным, слишĸом въедливым, слишĸом плохо понимающим других людей. Но здесь, — я указала на тонĸую паутину переплетенных нитей, — здесь нечто иное. Видите, — я коснулась ĸарты, поверх ĸоторой рваными линиями был нанесен ĸарандашный рисунок изящной женской стопы, — схема ломается. Теряет целостность. А Стефано был одержим структурами. Четкими, непротиворечивыми, логичными. Но то, что я вижу здесь, в этом слое, наложенном поверх собранных младшим дознавателем доказательств, это хаос. Совершенный хаос. Такое чувство, что в характере Стефано, в нем самом… что-то изменилось. И я практически уверена, что причиной этого послужило стороннее ментальное влияние.

Главный дознаватель подался ближе.

— Почему?

Я скользнула пальцем по грифельному следу, исчезавшему за изображением запястья. Подцепив лист с рисунком, я открепила его от стены. Прерванная линия продолжилась, завершаясь ещё одной газетной статьей о приеме, где жирным контуром была обведена фраза «на празднестве присутствовали молодые супруги Аурелио и Дарианна Меньяри и сам лорд Ренци», а рядом добавлена надпись «где В?»

Паук следил за моими движениями со странным интересом.

— Связи, — пояснила я, касаясь исписанных листов, соединенных тонкими линиями. — Стефано Пацци искал способ объединить между собой все убийства. Выстраивал схему, прослеживал взаимосвязи, — я сняла со стены ещё один лист, открывая выкладки Пацци. Паук встал рядом, помогая мне убрать верхний слой мешающих рисунков. — Но из-за ментального воздействия связи внутри разума нарушились, исказились, спутались.

Я потянулась к листу, на котором была изображена рана леди Летиции. Рядом висела вырванная из книги страница с изображениями клинков различной ковки. Узкий стилет из Ромилии был подчеркнут тройной линией. Пальцы Паука повторили путь очередной нити, скрывавшейся под исписанным листом. Большая часть фраз на нем была тщательно вымарана, и текста было не разобрать. Главный дознаватель разочарованно отбросил лист на пол.

«Изумрудный», — открылась нашим взглядам лаконичная надпись, сделанная прямо на стене.

Изумрудный — как платок на шее мужчины из видения леди Мариссы.

Как платок Витторио Меньяри.

— Младший дознаватель Стефано Пацци был аккуратным и вдумчивым человеком, — тихо произнесла я. — Он последовательно перенес на стены своей гостиной все, что занимало его мысли. Эта комната, — я обвела рукой гостиную, — отражение его разума, слой за слоем. И я точно могу сказать: хоть он всегда был не таким, как все, он не был безумцем. Таким его сделала ментальная магия.