Анастасия Володина – Цикады (страница 45)

Они переглянулись. Костенко вдруг спросил:

— А вы пробовали когда-нибудь?

Она покачала головой.

— А на таблетках сидели?

— С чего ты взял, что мне нужны таблетки? — она нахмурилась.

— Не знаю. Вы какая-то дерганая, знаете.

Лена покосилась на часы, он перехватил ее взгляд:

— Понял, понял. Вы бы попробовали. Чтобы быть с нами на одной волне, понимаете?

Он нырнул в карман и оставил что-то под папкой. Затем отсалютовал и вышел из кабинета. Лена приподняла папку — под ней лежала самокрутка.

Она вздохнула и снова открыла тесты и файл отчета.

А что бы она ответила на все эти вопросы?

Гена поймал ее в коридоре. Украдкой сжал руку, а вслух сказал:

— Елена Сергеевна, надо обсудить результаты тестирования.

Они зашли в учительскую и поцеловались, его ладонь сразу нырнула под кофту.

— Поехали на выходные на дачу?

— Грядки полоть?

— Не-а, — он поцеловал ее за ухом. Она чуть отодвинулась.

— А что на это скажет Маша?

Он не любил, когда Лена называла ее по имени. Вот и сейчас поморщился и отвел руки:

— Она уезжает в санаторий.

— А ты не поедешь?

— С тобой хочу побыть.

— «Побыть»? — она передразнила, и он отвел взгляд.

В своем чувстве вины он был еще смешнее, чем в этих цветастых пиджаках. Он напоминал воробья, обрядившегося в попугаи, лишь бы попасть в клетушку на домашний прикорм. Его вихрастые волосы то и дело хотелось пригладить, и однажды, чуть больше года назад, она так и сделала — подошла к нему в этой же учительской со спины, тронула за волосы, а когда он обернулся, вдруг неожиданно для себя прижала его руку к губам, а потом быстро вышла вон. Вечером он пошел провожать ее домой, а потом в подъезде прижал к стене и, обмусоливая ей шею, прошептал, что всегда ее желал, а она едва сдержалась, чтобы не засмеяться, ведь ей хотелось смеяться почти всегда, но при мысли о том, что этот попугай смотрел на нее с вожделением из угла своей клетушки, ей стало неимоверно смешно. Ей было смешно и потом, когда он, опустошенный, почти падал на спину в тех дрянных мини-отелях на час, где им приходилось встречаться. Ей было смешно, когда он играл в шпионский роман, где повсюду за ними приглядывали камеры, так что надо было продолжать игру — несмотря ни на что. Ей было смешно, даже когда в учительской все бросились поздравлять Гену с рождением дочери, и так она узнала, что его жена была на шестом месяце, когда у них все началось. Гена прятал глаза и мямлил, а она понимала, что ей положено рыдать, страдать, обвинять его в бесчестности, а она только и могла, что глушить эту вечно блаженную улыбку на лице. Ей было совершенно все равно, что у него творится дома, — как все равно актрисе, которая уходит со съемочной площадки и не думает о своем незадачливом партнере. Единственное, чего она боялась, что, чего доброго, Гена заиграется в роман настолько, что решит заменить жену Леной, а Лене этого не хотелось, ведь не хотелось ей, собственно говоря, ничего.

Учительская открылась, Лена едва успела отпрыгнуть в сторону, а Гена, как по команде, схватился за учебник и вперился в анатомическое строение рыб. Русичка начала свои обычные жалобы: никто ничего не читает, сочинения списывают, а еще и ксерокс с утра не работает, бумагу скоро самим придется покупать. Гена поддерживал разговор, а Лена отвернулась, жалея, что не взяла с собой второй наушник — не для музыки, а для того, чтобы подавить шум, ведь так много шума было в этой школе и этой жизни.

— Сегодня собрание, помните?

Она передернула плечами — хотела бы забыть, да мама с утра уже успела затерроризировать всех в рабочем чате своим «уважаемые-(нет)-коллеги».

В коридоре она наткнулась на Алексеева, который торопился куда-то с мрачным видом.

— Антон, жду тебя завтра, — напомнила она.

Он скривился, но кивнул.

— Ты хотел мне написать, кажется. Чтобы нам было что обсудить.

Его лицо вдруг озарилось улыбкой голливудской звезды — он и правда напоминал кого-то известного, то ли актера, то ли певца, но кого-то из прошлой спокойно-сытой жизни. Красивый мальчик, самый красивый в классе, а то и в параллели. Лена помнила такого же из своего класса — задумчивого красавца Костю, который на выпускном пел «Будем друг друга любить — завтра нас расстреляют» [7], еще не зная, что эти песни нужно придержать лет на десять для тех, кто будет выпускаться уже теперь.

— Точно. Мне есть что вам прислать.

Прозвенел звонок, и Антон поспешил в класс, а Лена все вспоминала, как на выпускном она ждала, что Костя пригласит ее на медленный танец, а он так и остался сидеть на месте, а потом написал ей на стене, что любит ее, и пока сердце пропускало удар за ударом, ум гнал проверять чужие аккаунты, чтобы найти то, что она и ожидала, — признание в любви всем девочкам класса. Они удалили, а она не стала, так оно и висело, сдвигаясь вниз сменяющимися статусами, граффити, фотографиями и новой жизнью, пока она не забыла, как он выглядит и как звучит его печальный голос, обещающий всех расстрелять поутру.

На собрании все было как обычно: отчеты, подготовка к ЕГЭ, последний звонок и выпускной. Лена сидела на подоконнике за спиной у матери — как когда-то давно, когда мама брала ее с собой на работу, а Лена не знала, чем себя занять. Она не знала и сейчас, так что принялась писать Гене, с удовольствием наблюдая, как пунцовеет его лицо и как подрагивают руки. Если уж отыгрывать похотливую разлучницу, то до конца. Мама спросила об участии в ЕГЭ, и он сразу поплыл, а Лена все-таки решила его пожалеть и закончила, написав: сегодня? Он едва заметно кивнул.

Лена вспомнила о незакрытом отчете по девятым классам и окликнула англичанку:

— Софья Андреевна, я завтра к вашему 9 «Б» на пол-урока загляну, хорошо?

На одном из бесконечных материнских курсов повторяли, что в конце неприятных предложений надо добавлять «хорошо», будто так можно компенсировать любое «плохо».

— Конечно, Елена Сергеевна, разве вам можно отказать? — пропела англичанка. Не она ли вкинула идею про nepo baby? Могла. Да кто угодно мог.

Остальные усмехнулись, а Гена, как и всегда, просто отвел взгляд. Он мог бы за нее вступиться, мог бы хоть раз попробовать, но все, что Гена действительно мог, это врываться на урок в поисках наркоты и требовать у здоровых лбов, чтобы они вывернули карманы, — и даже в этом он не преуспел.

Лена привыкла учиться в школе, где мама сначала учительствует, а затем и завучительствует, Лена привыкла работать в школе, где мама директорствует, а за ней, Леной, тянется шлейф, как будто она девочкой надела взрослое платье и теперь путается в подоле, — шлейф дочки училки, дочки завуча, дочки директора — и никогда просто Елены, и вот она годами накручивает педали трехколесного велосипеда по школьным коридорам, а шлейф обвивает ее шею, шлейф попадает в спицы колеса, шлейф уже давит, душит, теснит, но еще не убивает, и остается только дождаться момента, когда спица сделает последний круг.

Когда все закончилось, мать бросила ей:

— Я через десять минут спущусь.

— Мне надо еще поработать, — соврала она в ответ.

— Много работаешь.

— Звучит как обвинение.

Мама поджала губы и поправила платок — носила специально, чтобы скрыть кольца Венеры. В этом плане Лена проиграла в генетическую лотерею — получила от матери и первые морщины в двадцать пять, и первые белесые пряди.

— Не засиживайся.

— Не закрывай дверь на задвижку.

— Ты же не допоздна, — мать дернула плечом и скрылась.

Лена зашла в кабинет и стянула кофту. Закрыла жалюзи, опустила крышку ноутбука с камерой. Она заражалась от Гены его шпиономанией и уже не понимала, где заканчивается просто игра и начинается игра разума.

В условный час раздался знакомый стук. Гена зашел, хлопнул дверью и сразу полез к ней:

— Я ненадолго.

Так и было, не прошло и пяти минут, как Гена подтягивал штаны. Лена присела на диван и вдруг вздрогнула: дверь была закрыта неплотно, осталась щелка.

— Опять не закрыл!

Гена торопливо высунулся наружу.

— Да здесь уже никого нет.

— Сколько раз я просила…

— Что ты начинаешь? Как… — он осекся, а она мысленно продолжила: как Маша, та самая Маша, что надоела тебе на шестом месяце, потому что ныла и клянчила, а потом они стали ныть и клянчить вдвоем — женщина, от которой ты устал, уже когда ставил подпись в загсе, и ребенок, который нужен был тебе, только чтобы просто был, — как квартира, машина и трудовая книжка, как галочка в отчетности о здоровом психологическом климате. Ей в голову пришло злое, как приходило часто, так что она сказала ему в спину:

— Что бы ты сделал, если бы я забеременела?

Спина тотчас выпрямилась, а он быстро повернулся:

— Ты что… Ты?..

Она молчала. Глаза забегали, но тут он медленно произнес:

— У меня уже есть ребенок.

— А если двойня? Двое против одного. Был бы отцом троих детей. Сейчас полезно.