Анастасия Волгина – Дворецкий для монстров (страница 40)

— Мне кажется, мы ходим по кругу, — сказал я, тяжело дыша.

— Не кажется, — ответил Егор, его лицо было бледным. — Это петля. Магическая ловушка. Он играет с нами.

Ради интереса я достал из кармана кусок мела, который Егор использовал для ритуала, и поставил на стене жирный крестик. Мы пошли дальше, выбирая на развилках те коридоры, в которых мы еще не были. И через двадцать минут снова увидели мой крестик. Черт побери.

— Прорываемся, — решил я. — Напролом.

Мы попытались пробить стену. Миша и Кирилл, в волчьем обличье, бросались на нее, царапали, грызли камень. Я стрелял из арбалета. Владимир бил своими клинками. Но стена была несокрушима. На ней не оставалось ни царапины.

И тут стены начали меняться. Они пошли рябью, как вода, искажая пространство. Меня толкнуло в сторону, я потерял равновесие. И когда я поднял голову, я был один. Владимир, Егор, оборотни — все исчезли.

Я оказался в другом коридоре. Знакомом. До боли знакомом. Коридоре нашей старой, съемной квартиры, где мы были так счастливы. И я услышал голос. Голос моей покойной жены, Риты.

— Гена… — шептала она из кухни. — Чай готов. Иди, остынет.

Я, как во сне, пошел на ее голос. Она стояла у плиты, спиной ко мне, в том самом своем любимом домашнем халате. Такая же, как в тот день, когда я видел ее в последний раз. Живая. Настоящая.

— Рита?.. — прошептал я, и мое сердце остановилось, а потом забилось с бешеной силой.

Она обернулась. И улыбнулась.

— Ну что ты стоишь? Садись.

Она налила чай в наши любимые чашки, поставила на стол вазочку с печеньем. Я сел. Я смотрел на нее и не мог поверить. Я протянул руку, чтобы коснуться ее. И в этот момент она начала меняться.

Ее кожа побледнела, пошла трупными пятнами. Глаза ввалились, под ними залегли черные тени. Изо рта, из носа, из ушей потекла кровь, заливая ее халат, стол, пол. Ее стало много, этой крови, она заполняла кухню, поднимаясь все выше. И она смотрела на меня своими пустыми, мертвыми глазами.

— Ты мог меня спасти, — сказал ее мертвый, булькающий голос. — Но ты не стал. Ты выбрал свою службу. Свои парады. Ты — эгоист, Гена. Ты всегда был эгоистом.

Я видел, как за ее спиной, в дверном проеме, появляется темная фигура. Как она заносит нож.

— Нет! — закричал я, бросаясь к ней, пытаясь ее защитить, оттолкнуть.

И в этот момент в коридоре появилась Катя. Моя дочь. Совсем маленькая, в белом платьице. Она стояла и смотрела, как убивают ее мать. И в ее глазах, в ее детских, чистых глазах, я увидел презрение.

Хотя на самом деле ее тогда не было. Она была дома, у бабушки. Но это было неважно. Боль, вина, ужас — все это обрушилось на меня с невыносимой, всепоглощающей силой. Я упал на колени, захлебываясь в иллюзорной крови, и закричал, как раненый зверь. Это был мой личный ад. Мой самый страшный, самый потаенный страх.

Я не знаю, сколько я так просидел, утопая в своем горе. Но потом я услышал другой голос. Голос Владимира.

— Геннадий! Это иллюзия! Борись!

Я поднял голову. Видение исчезло. Я снова был в том же холодном, каменном коридоре. И я был не один. Владимир, Егор, Степан, Роман и его стая — все были здесь. Бледные, с дикими, испуганными глазами. Владимир держал за руку Мишу, который, рыча, пытался броситься на Кирилла. У Егора из носа шла кровь. Каждый из них только что побывал в своем собственном аду. Мы чуть не начали мутузить друг друга.

— Должен быть выход, — сказал я, поднимаясь на ноги. Мой голос дрожал, но в нем была сталь. — У любой ловушки есть выход. Он хочет, чтобы мы сошли с ума, чтобы мы перебили друг друга. Мы не дадим ему такого удовольствия.

Мы снова пошли вперед, но теперь мы шли вместе, плечом к плечу, почти касаясь друг друга. Мы стали единым, многоголовым, многоруким существом, идущим сквозь ад. И мы знали, что бы мы ни увидели, что бы ни услышали, мы не должны верить. Мы должны идти вперед. К центру. К нашему врагу.

Но лабиринт не сдавался. Он продолжал играть с нами, испытывать нас на прочность, вытаскивая из самых темных, самых грязных уголков нашей памяти самые страшные кошмары.

За следующим поворотом коридор исчез. Под ногами захлюпала кровавая грязь. Я стоял в окопе. В воздухе висел густой, удушливый запах пороха, гниющей плоти и смерти. Я знал это место. Я был здесь. Много лет назад. Одна из тех забытых, безымянных войн, о которых не пишут в учебниках. Я видел своих однополчан, молодых, двадцатилетних пацанов, с которыми еще вчера делил хлеб и сигареты. Они лежали в грязи, с вырванными внутренностями, с остекленевшими, устремленными в серое, безразличное небо глазами. Они звали меня, протягивали ко мне свои окровавленные, обрубленные руки. «Командир, почему ты нас бросил? Почему ты выжил, а мы нет?». Их шепот, как змеи, заползал мне в уши, в мозг. Я шел вперед, сжав зубы так, что, казалось, они вот-вот раскрошатся, переступая через тела своих друзей, своих братьев.

Владимир оказался на площади средневекового, залитого солнцем города. Он видел свою семью — жену Елену, сына Алексея, дочь Анну, привязанных к высоким деревянным столбам. Вокруг суетились люди в черных рясах, инквизиторы. Они поджигали хворост, сложенный у ног его близких. Он слышал их крики, их мольбы. Он чувствовал невыносимый запах горящей человеческой плоти. Он видел, как его маленькая дочь, его любимица, смотрит на него своими огромными, полными ужаса и непонимания глазами, и шепчет: «Папа, спаси меня». А он стоял, прикованный невидимыми цепями, и не мог сдвинуться с места, не мог издать ни звука, обреченный вечно смотреть, как его мир сгорает в очищающем огне святой инквизиции.

Егор очутился в огромном, залитом светом зале университетской библиотеки, среди стеллажей, уходящих в бесконечную высь. Он видел своих учителей, седобородых профессоров в строгих костюмах, которые обвиняли его в черной магии, в сделке с дьяволом, в предательстве идеалов науки. Они рвали его диссертации, сжигали его книги, кричали, что он — позор, что он — еретик, что ему нет места в их светлом храме знаний. Они гнали его прочь, и он бежал по бесконечным коридорам, а за ним, как стая голодных псов, неслись его собственные, ожившие формулы, его теории, его открытия, превратившиеся в уродливых, зубастых монстров.

Роман и его стая оказались в зимнем, заснеженном лесу. Они снова были волками. Они слышали лай собак, крики охотников, свист пуль. Они видели, как их братьев, их сестер, их детей загоняют, как зверей, как их шкуры сдирают и вешают на стены в качестве трофеев. Они бежали, задыхаясь, проваливаясь в снег, а за ними, неотступно, следовала погоня. И они знали, что им не уйти. Что эта охота не закончится никогда.

Мы шли сквозь свои личные, самые сокровенные кошмары, сквозь свои самые потаенные страхи. Мы падали, спотыкаясь о призраков прошлого. Мы поднимались, таща друг друга за руки. Мы кричали от боли и ужаса. Мы плакали от бессилия и ярости. Но мы шли. И с каждым шагом, с каждым новым кругом этого ада, мы становились сильнее. Ярость выжигала страх.

Наконец, мы вышли. Вышли из этого бесконечного коридора кошмаров. Вышли в огромный, круглый зал. И там, в центре, на возвышении из черного, отполированного камня, мы увидели его. Охотника.

Он стоял к нам спиной, глядя на что-то, чего мы не видели. Длинный, черный плащ скрывал его фигуру. А у его ног, связанные, без сознания, как жертвенные агнцы, лежали Маргарита и Маруся. Они были живы. Но они были частью этого чудовищного алтаря.

Охотник медленно обернулся. Капюшон упал с его головы. И я увидел его лицо. Оно было… обычным. Ни шрамов, ни клыков, ни горящих глаз. Лицо человека средних лет, с высоким лбом, тонкими, аристократическими чертами. Лицо ученого, философа. Но в его серых как пепел, глазах, не было ничего. Ни ненависти, ни ярости. Только всепоглощающая пустота.

— Вы пришли, — сказал он. — Я ждал вас.

— Отпусти их, — прорычал Владимир, делая шаг вперед, его клыки удлинились, глаза начали наливаться красным.

— Отпустить? — усмехнулся Охотник, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Нет. Они — ключ. Они — моя сила. И скоро… скоро все будет кончено. Скоро взойдет Красная Луна. И произойдет то, чего мы так долго ждали. Моя госпожа будет довольна.

Он поднял руку. И вокруг него, из-под земли, из самого камня, начали подниматься они. Дети. Похищенные дети. Их глаза были пустыми, безжизненными, как у фарфоровых кукол. Они двигались, как марионетки на ниточках, их движения были резкими, неестественными. И они шли на нас.

— Убейте их, — приказал Охотник, и его голос, усиленный магией, эхом разнесся по залу. — И принесите мне их кровь.

— Не убивать! — крикнул я. — Не калечить! Они — не враги! Они — жертвы!

Это было безумие. Мы уклонялись, отступали, пытались их обезоружить, обездвижить. Но они двигались с невообразимой скоростью и силой, их глаза горели синим огнем.

И я увидел, что среди них не только дети. Там были и ведьмы, которых он похитил. Старая, седая Евдокия, молоденькая студентка Ольга. Они метали в нас проклятия, огненные шары. А за ними, как призраки, стояли те три девушки, которых мы видели в подвале. Их мертвые тела, поднятые темной магией, двигались, тоже как марионетки, и их прикосновения несли ледяной холод смерти.

Мы были в ловушке. Мы не могли атаковать. И мы не могли защищаться. Мы были обречены.