Анастасия Вежина – Вторая семья (страница 1)
Вторая семья
Глава 1
Щелчок ключа в замке – и спина сама выпрямляется, будто меня дёрнули за нитку.
В зеркале прихожей – женщина с аккуратной прической и правильной улыбкой. Я провожу пальцами по виску, приглаживаю непослушную прядь. Улыбка держится. Глаза – нет. Глаза всегда выдают чуть раньше, чем успевает сработать привычка.
Восемнадцать тридцать. Почти в ту же минуту каждый день. Дмитрий любит порядок – даже когда притворяется, что живёт “на импровизации”.
– Оля, я дома! – голос бодрый, чуть громче, чем нужно для квартиры. Не приветствие, а объявление о выходе на сцену.
Я втягиваю воздух медленно, как перед погружением, и иду в коридор.
Он стоит в дверях – красивый, собранный, безукоризненный. Костюм сидит идеально, волосы уложены, улыбка уверенная – та, которую так хорошо знают его партнёры, клиенты, знакомые. В руках – картонная коробочка с логотипом деликатесного магазина: белый картон, тиснение, ленточка. Всё как должно быть.
– Привет, дорогая, – он наклоняется, касается щекой моей щеки. Быстрый “чмок”, без лишней нежности, но с нужной отметкой: “я проявил внимание”.
От него пахнет дорогим парфюмом. И ещё чем-то чужим – лёгким, сладковатым, почти невидимым… но я его ловлю, как ловят дым на одежде. Горло на секунду стягивает, будто я вдохнула слишком сухой воздух.
Я не морщусь. Я не отстраняюсь. Я улыбаюсь.
– Смотри, что я тебе принёс.
Он открывает коробку с видом фокусника, который заранее знает, что зал аплодирует. Внутри – сыр с прожилками трюфеля в тонкой вощеной бумаге. Мягкая роскошь в упаковке “я о тебе подумал”.
– Дима… это же безумно дорого, – говорю я и слышу в собственном голосе идеально поставленную благодарность. Ровную. Правильную. Без восторга. Без удивления. Мы оба давно выучили реплики.
– Ерунда, – он отмахивается и снимает пиджак.
Кашемир тяжёлый, тёплый, пахнет офисом и его кожаным салоном. Я беру пиджак обеими руками, как положено брать дорогую вещь, и вешаю на плечики.
Шестнадцать лет этих движений. Плечики – на место. Обувь – по линии. Смех – вовремя. Молчание – тоже.
Даже трюфельный сыр – не сюрприз. Ритуал: “я хороший муж”. Мой ответ: “я ценю”.
– Дети дома? – он поправляет галстук, не глядя на отражение. Ему не нужно проверять: он и так знает, что выглядит правильно.
– Да. Егор делает алгебру, Света рисует. Ужин готов.
– Моя волшебница, – он целует меня в лоб. Слишком осторожно, чтобы не смять прическу, и достаточно тепло, чтобы это выглядело как любовь. – Что бы я без тебя делал?
Я улыбаюсь чуть шире. Это безопаснее, чем отвечать.
Мы проходим в гостиную. В ней всё выверено до миллиметра: итальянская мебель, ковёр, который нельзя трогать в уличных носках, свежие цветы – не просто “букет”, а композиция. Дом пахнет полиролью, кофе и дорогим текстилем. Иногда кажется: здесь можно жить, только если ты тоже часть интерьера.
– Дети! Папа дома!
Егор спускается первым – худощавый, высокий, с привычной подростковой хмуростью, будто мир ему задолжал. Следом – Света, босиком по мраморным ступеням, лёгкая, шумная, живая. Она бежит к Дмитрию – и он подхватывает её, как на рекламном плакате: успешный мужчина и любимая дочь.
– Как дела в школе, чемпионы? – Дмитрий усаживает Свету на колени, свободной рукой притягивает к себе Егора. Егор не сопротивляется – просто замирает рядом, как человек, который пережидает.
– Нормально, – бурчит сын.
– У меня сегодня контрольная по математике! – щебечет Света. – Я всё решила!
– Умница моя, – Дмитрий улыбается широко, по-настоящему гордо. – А ты, Егорка? Как алгебра?
– Сказал же – нормально.
Я стою чуть в стороне и наблюдаю, как будто это не моя семья, а сценка для гостей. Снаружи всё безупречно. И именно поэтому мне вдруг не хватает воздуха – как будто окна здесь никогда не открывают.
– Ужинать, – говорю я. Слово звучит как команда. И все послушно переключаются.
Столовая встречает белой скатертью, серебром, тяжёлыми бокалами. Мы едим красиво даже тогда, когда никто не смотрит. На кухне у нас не едят. В халатах не ходят. Громко не смеются. И уж точно не спорят так, чтобы это выглядело некрасиво.
Мы рассаживаемся: Дмитрий во главе, я напротив, дети по бокам – как на семейном портрете.
Лосось уже пахнет лимоном и травами. Я раскладываю овощи, наливаю Дмитрию вино, детям – сок, себе – воду. Вода безопаснее: от вина теплеют щёки и язык становится слишком честным.
– Лосось великолепен, – Дмитрий говорит мягко, с той интонацией, которая одновременно похвала и подтверждение: “ты соответствуешь”. – Оля, ты волшебница.
– Спасибо. Рецепт дала Юля.
Юля умеет всё легко. У неё даже “быстрый ужин” получается так, будто она не потела у плиты, а просто щёлкнула пальцами. Я сегодня щёлкала не пальцами – таймером, духовкой и собственными нервами. Но Дмитрий не должен это знать. В нашей семье усилия не показывают. Показать усилия – значит признать слабость.
– А у нас Машка Петрова опять двойку получила, – сообщает Света между ложками супа. – По русскому. И плакала.
– Надо было лучше готовиться, – ровно говорит Дмитрий.
– Она готовилась! – возражает Света. – Но всё равно не получилось. Мне её жалко.
Я ловлю себя на том, что пальцы сами сильнее сжимают ручку ножа. Не больно – просто крепче. Как будто металл может удержать разговор в рамках.
– Иногда правда бывает сложно, даже если стараешься, – говорю я тихо. Слишком тихо, чтобы звучало как спор. Но достаточно, чтобы Дмитрий услышал.
Он поднимает взгляд. Не резко – всего на мгновение. И мне хватает этого мгновения, чтобы внутри неприятно похолодело.
В нашей семье жалость допускается только к тем, кого мы выбрали “жалеть”: к Свете, к больной собаке соседей, к дальним родственникам “в тяжёлой ситуации”. Но не к тем, кто провалился.
– Конечно, – Дмитрий улыбается, но улыбка тоньше прежнего. – Но важно не сдаваться и продолжать работать. Правда ведь, Оля?
Вот оно. Не вопрос. Петелька.
– Конечно, – отвечаю я сразу. Слишком быстро, чтобы это было искренне. Но правильно.
Егор что-то бормочет себе под нос. Я даже не разбираю слова, но слышу интонацию: сухую, колючую.
Дмитрий медленно поворачивает голову.
– Что ты сказал, сын?
– Ничего.
– Говори нормально, когда с тобой разговаривают.
В голосе появляется металл. Не громко. Не грубо. Просто так, что воздух становится плотнее. Света замирает с ложкой у рта.
Егор поднимает глаза. И это уже не “подростковая хмурость”. Это усталость человека, которому пятнадцать, но который давно понял, что спорить бесполезно.
– Я сказал: “Легко говорить”. Ты не учишься в школе. Ты не знаешь, как там сейчас.
Тишина падает ровно, как крышка на кастрюлю.
Дмитрий кладёт вилку. Звук фарфора под металлом звучит слишком чётко.
– Егор, – говорит он очень спокойно, и от этого спокойствия хочется отодвинуться. – Я работаю по двенадцать часов в день, чтобы ты учился в хорошей школе, жил в хорошем доме и ни в чём не нуждался. И да, я имею право давать тебе советы.
– Дима… – я пытаюсь смягчить, не защищая сына напрямую. Осторожный шаг по тонкому льду. – Он не то имел в виду.
Дмитрий даже не смотрит на меня.
– Я сам разберусь, Оля. – И снова к Егору, без повышения голоса: – Ты хочешь что-то добавить?
Егор мотает головой.
Я вижу в его лице то выражение, которое иногда ловлю в зеркале: раздражение, бессилие и привычка проглатывать слова.