Анастасия Вежина – Последняя пощечина (страница 1)
Анастасия Вежина
Последняя пощечина
Глава 1
Хлопнула дверь – так, что на плите дрогнула крышка. Рагу вскипело и плюнуло жирной каплей на конфорку. Запах тушёной говядины смешался с табаком, дешёвым пивом и октябрьской сыростью из подъезда.
Диагноз «хорошая жена» – хроническая болезнь. Как гастрит: живёшь, улыбаешься, а внутри постоянно жжёт. И не вылечишься, потому что лечить не положено.
Я помешала рагу, убавила огонь. Нож пошёл по доске – быстро, мелко, ритмично. Укроп, петрушка, укроп. Как заклинание: «Только бы сегодня обошлось».
Десять лет назад готовка казалась творчеством. Теперь – конвейер. Борщи, котлеты, рагу. И я на нём – не человек, а функция: накормить, постирать, вовремя замолчать.
В прихожей зашаркали ботинки. Куртка шлёпнулась мимо вешалки – глухо, зло. Потом голос, чуть громче нормы, с растянутыми словами:
– Свет, я дома!
«По кружечке пива». Одна превращается в три, три – в пять. Это ещё не страшно. Страшно – когда он приходит молча.
Вадим появился в дверях: рубашка расстёгнута, волосы взъерошены, на щеке красный след. От него тянуло табаком, пивом, холодной улицей. Ещё чем-то чужим, сладковатым. Парфюм? Нет. Показалось.
– Привет, – сказала я, продолжая мешать рагу.
– Чего готовишь?
– Рагу. Твоё любимое.
– О-о, – он улыбнулся. На секунду мелькнул тот Вадик: тёплый взгляд, ямочка на подбородке. Секунда – и всё. – Я умоюсь.
Он ушёл. Воздух будто полегчал. «Стадия благодушного». Хорошо. Может, не рванёт.
Я накрыла на стол: белая скатерть, тарелки с синей каёмкой – «семейные», подаренные его матерью. Хлеб, салфетки, стаканы. Пар от рагу поднимался лениво. Картинка «уют». Только от этой картинки хотелось отвернуться.
Он сел во главе. Я напротив.
– Как день прошёл? – спросила я, накладывая ему полную тарелку.
– Нормально. – Буркнул, взял ложку. – Работа. Ты же знаешь.
Знала. Начальник – козёл, коллеги – идиоты, зарплата – копейки. А менять – «куда я пойду в мои годы». Тридцать четыре – возраст, чтобы навсегда застрять.
Мы ели молча. Он согнулся над тарелкой, жевал сосредоточенно, зло. Ложка скребла по керамике – коротко, раздражённо.
– Как сама?
– Нормально. Уборку делала, в магазин.
– М-м.
Тишина. За окном густела темнота. Огни соседних домов расплывались в дождевой каше.
Ложка в его руке остановилась.
– Мясо жестковато.
Слова упали спокойно – и в груди дёрнуло, как от внезапного холода.
– Что?
– Мясо. Жёсткое. – Взгляд потяжелел, стал мутным. – Ты опять в «Пятёрочке» самое дешёвое брала?
Пальцы онемели – будто кровь отхлынула. Я покупала на рынке, у Палыча, дороже, потому что две недели назад он уже устроил спектакль про «дрянь из магазина».
– Нет. – Положила ложку. – На рынке. У Палыча. Где ты сам говорил.
– Значит, Палыч обманул.
Во рту стало сухо. Злость поднялась горячей волной – выше горла, к вискам.
– Или корова нервничала, – тихо. – В отличие от некоторых.
Тишина звякнула громче любой ложки. Он застыл. Лицо начало наливаться краской – медленно, как закипающий чайник.
– Что ты сказала?
Холодная вода обожгла горло. Не успокоила – только подчеркнула, насколько всё внутри горячо и натянуто.
– Мясо бывает жёстким. Такое бывает.
– Нет! Ты сказала про «некоторых»! – Ложка полетела на стол, звякнула о край тарелки. – Ты на меня намекала!
– Вадим…
– Что «Вадим»?! – Голос сорвался вверх. Я втянула голову в плечи. – Ты вечно недовольна! Я пашу как конь, чтобы у тебя всё было, а тебе лишь бы язык почесать!
«Чтобы у тебя всё было». Три копейки на хозяйство – как подачка. «Моя квартира» – при каждой ссоре. «Не работай» – ошейник, замаскированный под заботу.
– Я не недовольна. – Голос держался, но внутри уже трясло. – Просто мясо бывает жёстким.
– Ага, «бывает»! – Он резко встал. Стул скрипнул. – У тебя на всё отговорки! Может, ты готовить разучилась?
Желвак дёрнулся на скуле. Дыхание тяжёлое, злое. Это не про мясо. Это про всё, что у него не получилось – и что удобно выплеснуть на меня. Потому что я рядом. Потому что я «хорошая жена», которая должна выдержать.
– Может, и разучилась. – Слова вышли усталые, острые. – Закажи доставку.
Неправильный ответ. Я знала это так же ясно, как знала, где лежат его носки и на каком канале начинаются новости.
– Доставку! – засмеялся – лающе, зло. – На какие деньги?! Ты думаешь, у меня их куры не клюют?!
– Я не…
– Я тебя десять лет кормлю, одеваю, крышу над головой даю! – Шагнул, упёрся ладонями в стол, навис. От него пахло пивом и обидой. – А ты сидишь тут, как пани, и ещё рот распускаешь! Ты хоть понимаешь, как мне тяжело?!
«Крыша». Двухкомнатная на окраине, куда нас пустили его родители. Он до сих пор говорит так, будто купил её кровью, а я – не жена, а подобранная на улице кошка.
Кончики пальцев похолодели. Сердце стучало где-то в горле – тяжело, противно.
– Понимаю. – Тихо. – Прости. Я не хотела тебя расстраивать.
Он постоял ещё секунду, тяжело дыша. Потом резко выпрямился, махнул рукой.
– Да ладно. Забудь. Просто устал. Башка болит.
– Таблетку?
– Не надо. Сам.
Он вышел. В гостиной щёлкнул пульт, заговорил диктор. Звук, который живёт в нашей квартире каждый вечер последние десять лет.
Я сидела, смотрела на его недоеденную тарелку. На остывающее рагу – сверху уже схватился блестящий жир. На хлеб, от которого он откусил и бросил. Аппетит пропал – словно его выключили рубильником.
Посуду пришлось убирать. Соскрести остатки в ведро. Тарелки в раковину. Кран. Горячая вода ударила по пальцам – обжигающе. Губка кругами по тарелкам, кругами, кругами.
Из гостиной – телевизор, его редкие реплики. Не хотелось вслушиваться. Хотелось тишины. Но тишина у нас была особенная – тяжёлая, как мокрое пальто.
Когда закончила, вытерла руки, подошла к окну. Дождь моросил. Фонарь расплескал желтоватый свет по мокрому асфальту. Тени голых веток дрожали.
Лоб прижался к холодному стеклу. В отражении – размытое лицо. Тридцать два. Бледная женщина, которая когда-то мечтала о карьере, о любви – нормальной, где двое разговаривают, а не один на диване, другая у раковины.
Где-то там, под этим дождём, пары шли под одним зонтом, смеялись, мирились. А здесь – работающий телевизор и молчащий муж, который считает, что «кормлю, одеваю» – это любовь.